Книга Сказания о ёкаях, страница 126 – Анастасия Гор

«Монах-комусо из Фуке, той школы, которую основал один аристократ, переплывший Большую Воду и уверовавший в других богов»^[69], – определила она, коротко оценив на макушке у мононоке огромную закрытую соломенную шляпу, больше похожую на корзину, из-под которой сразу начиналось белое одеяние. Кёко как могла не позволяла ему играть на флейте-сякухати, зажатой между синюшными пальцами, чтобы не оказаться под воздействием чар. Раз за разом выбивала её из рук и ломала пополам, но та восстанавливалась снова и снова.

«Или, может быть, синоби… – Кёко, уйдя в защиту, снова стала размышлять. – Они часто комусо притворяются, ведь под шляпой лица не видно. А притворяясь музыкантом-попрошайкой, шпионить можно почти что без преград. Как бы узнать наверняка… Позволить ему сыграть, возможно? Нет, чересчур опасно, Странник и остальные здесь. А что, если…»

— И чафто она так? – раздался голос Сои, сидящего на низкой ветке древа и пихающего себе под маску рисовую лепёшку. Он явно был любителем поговорить с набитым ртом.

Странник же, вплотную придвинувшийся к разведённому костру, ответил ему, только когда прожевал:

— Каждый девятый день.

— Ого! Кафдый дефятый день махается с дуффами? И не лень ведь!

— Не то чтобы у неё был выбор. Меч её фамильный проклят, она просто извлекает пользу до того, как придёт момент духа прогонять. Тренируется.

— Плохо тренируется. – Соя наконец-то проглотил липнущее к нёбу тесто. – Я ей ночью чуть башку не отрезал.

— Неужели? – спросил Странник небрежно. – А Мио сказала, тебя вырвало от её удара. Слабый желудок, должно быть? – Соя запихнул себе под маску вторую лепёшку, чтобы ответ его прозвучал нечленораздельно. Гнев Кёко же, всколыхнувшийся от слов Сои, немного поутих, пока Странник не повернулся к ней лицом и не рявкнул: – Живее! До сих пор не видел, чтобы ты сделала хоть одну подсечку. Забыла, как это? У тебя осталось две минуты.

Откровенно говоря, Кёко и впрямь забыла. Кто угодно и о чём угодно бы забыл, когда на него смотрит сразу четыре пары глаз. Аояги пыталась оживить гаснущий от холода огонь, ковыряя его палкой, Мио же зевала, растянувшись на пне. Она так привыкла к подобным зрелищам за месяцы их странствий, что те казались ей ужасной скукой. А Странник продолжал Кёко издали изводить – сделай то, сделай это, пока мононоке не набрался сил и не пришлось драться с ним уже вдвоём, – хотя никогда прежде особо внимательным наставником в кэндзюцу не был. Сам же говорил, что сражается интуитивно, и советовал Кёко делать то же самое – оттачивать не силу, а рефлексы. Теперь, однако, он следил за каждым её движением как ястреб и громко цокал языком, если что-то ему не нравилось. В какой-то момент Кёко заплелась в собственных ногах, отнявшихся от тяжёлой ночи, споткнулась и села в сугроб перед призрачным комусо, позволяя уже вставшему на подмогу Страннику вынуть из-за пояса нужный талисман.

— Его имя – Усуги Хандзо, – произнёс кто-то во всеуслышание, но не Странник. – Форма – синоби, выдающий себя за монаха дзэнской школы из Фуки. Первопричина – геноцид всего клана и самоубийство ради искупления грехов. Желание – достичь высшего просветления.

И раньше, чем бумажный офуда с бордовым остроконечным цветком закружился в воздухе, прилип к спине мононоке и отправил его к прошлому хозяину и жертве – туда, откуда он когда-то попал в фамильный меч семьи Хакуро, – непропорциональная фигура в белом одеянии подёрнулась рябью. Сякухати сама раскрошилась в его руках и осыпалась, а голова в шляпе-корзине отделилась от тела и начала падать, но растаяла в воздухе до того, как коснулась земли. Её снесло овальное изогнутое лезвие, которое следом вобрало в себя неупокоенный злой дух – со звоном, со скрипом и натиском, с каким зверь разжимает пасть и проглатывает добычу. Лезвие сверкнуло и запотело, как от горячего дыхания, и Кёко была готова поклясться, что слышит, как напоследок дух зачитывает молитву на чужом языке для чужих богов.