Онлайн книга «Сказания о ёкаях»
|
Хатамото-якко рассмеялись. — Безмозглая тварь, – выплюнул кто-то. – Всё продолжает пытаться. Но в том, чтобы пытаться, и впрямь не было смысла: мало того, что Кёко ошейники из дерева ещё никогда не видела, так она не сталкивалась и с тем, чтобы они так в темноте светились. Дедушка говорил, что большинство сигилов, которые оммёдзи для своих офуда использовали, были придуманы вовсе не ими, а самой Идзанами. Она перечислила их, когда пела во время сотворения мира, чтобы боль от родов утихла, и так появилась Песнь Идзанами – священные тексты. Всего пятьдесят заклинаний, которые образовали алфавит, когда каждый сигил разделили ещё на десять, а те десять – на сотню. Как сочетания разных иероглифов порождали разные слова или звуки, так первые оммёдзи стали сплетать их в новые амулеты и заклятия: целительные и защитные, разрушающие и созидающие, а иногда и губительные – такие, каких и сама Идзанами не знала. Именно к последним, должно быть, относилось то, что пульсировало в ночи красным светом прямо у Мио под горлом: «Сдерживание», «Защита» и извращающий и то и другое иероглиф «Боль». Разбойник-лис довольно ухмылялся – сразу стало ясно, чьих рук работа. После того как он печати Странника вокруг «Бэнтэн» вспорол, Кёко в его мастерстве даже не сомневалась. Скорее, её поражало другое: как он вообще сумел этот ошейник на Мио нацепить? Ещё и до того, как она обнажит свою сущность кайбё и сожрёт его живьём. «Ловкий, – подытожила Кёко, прищурившись. – И наверняка очень хитрый. Нужно быть осторожной». — Да хорош! У меня от этого звона уже голова трещит. Заткнитесь! Здоровяк в маске буйвола размял шею и взялся за топор, которым хатамото-якко, видимо, брёвна для костра кололи и который потому валялся среди щепок. Он взвесил его в мозолистой руке, пробормотал что-то о перчатках из кошачьей кожи и повернулся к Мио… — Кошка здесь ни при чём, – остановил его разбойник-лис и задвинул короб. Оттуда уже повылетали все цукумогами до последнего и рассредоточились по поляне – на пнях, походных мешках и ветках, отчего звон стоял такой, будто ты сунул голову в храмовый колокол и изнутри по нему ударил. – Они сами это делают, потому что они живые. — Живые?.. Сами?.. Но зачем? — Почуяли кого-то и зовут. Похоже, у нас гость. Найдите. И хатамото-якко, схватившись за свои катаны, принялись рыскать за деревьями и кустами по разным сторонам. «Благослови тебя и твою охоту все лесные ками, дивная сова», – подумала Кёко, глядя на вылупившуюся на неё птицу, которая, будто прочитав её мысли, угукнула и тем самым ещё больше заглушила звук, с которым Кёко соскользнула к краю ветки, чтобы перебраться на другую. Звона, впрочем, и так с лихвой хватало, никто за ним даже не услышал, как Кёко почти сорвалась и невольно ахнула, когда нога её, замёрзшая, соскользнула с такой же промёрзлой и скользкой коры. «Так вот зачем они шумят!» Кёко глянула вниз и убедилась в этом, заметив, как один цукумогами шустро влево сдвинулся, прямо на сугроб, над которым она висела, чтобы звон его – нечто среднее между стрекотом кузнечиков и бряцаньем детских бубенцов – скрадывал те звуки, которые издавала Кёко. «Они знают, что я здесь. Они хотят домой… И я хочу». «Забрать короб. Освободить Мио. Вернуть Фусу и сикигами их законному хозяину». |