Книга Сказания о ёкаях, страница 107 – Анастасия Гор

Бессмертие его покупалось за одиночество, а невиданные способности, мудрость и ум, что острее ножа, – за годы скитаний, судьбоносных и в то же время бесцельных. Кёко не знала, было ли случившееся с некой Фусой тем осколком, что его заточил, или же оно стало гвоздем в крышке гроба. Что было первым: Дикий лис как чудовище или Дикий лис как северное божество? Съеденное сердце иль слухи, которые позже превратились в легенды? Его проклятие или щемящая скорбь, от которой он даже спустя четыреста лет не оправился?

«Разве ты не хотела узнать? – спросило Кёко её отражение в зеркале комода, напротив которого она застыла, пытаясь решить и решиться. – Разве не ты заключила пари тогда в доме «Бэнтэн», что если о мононоке больше Странника узнаешь, если сможешь первой его изгнать, то он расскажет всё о себе? Разве не ты выуживала из людей о нём всякие небылицы и гадала, что правда, что нет, когда рассматривала его – любоваласьим – через завесу из молочно-белого дыма, когда он курил и вы укладывались на ночлег? Разве не ты…»

«Да! Я, я, я!» – хотелось закричать Кёко и заткнуть собственное отражение.

Всё это она действительно делала – пыталась вызнать его Форму, Желание и Первопричину, словно Странник и сам был диковинным мононоке. Не утолить праздное любопытство она, однако, хотела, а всего лишь понять, как стать такой же.

«Чтобы подпустил ближе, – прошептало отражение снова, и едва успокоившиеся и вернувшие себе природную белизну щёки Кёко опять покраснели. – Чтобы ты была единственной, кому он все свои тайны доверил».

«Но разве не естественно было стремиться к тому, чтобы узнать о своём учителе больше?»

«Конечно, но только не тогда, когда ты в него не вл…»

— Ой, да замолкни уже! – фыркнула Кёко вслух, махнула рукой на зеркало и, наконец-то закончив с самой собой препираться, шагнула к постели.

Она села подле, подтащила к себе разбросанные вокруг Странника полотенца и простыни, опять намочила их, опять выжала, опять принялась заботливо вытирать пот. Аояги как раз в комнату вернулась с уже натопленным снегом и нагретым молоком, и Кёко забрала у неё то и другое. После первого глотка, который Кёко почти насильно влила Страннику в горло, он с ней и заговорил:

— Я должен рассказать тебе кое-что… Давно уже должен…

— Нет, не должен. – Кёко одёрнула его мягко, но настойчиво и так же уверенно взяла за руку, не боясь, что графитовые длинные когти вцепятся слишком сильно и ранят. Не вцепились. Не ранили. Пальцы его ощущались совсем ослабшими, но переплелись с её, когда она их слегка раздвинула. – Ты сейчас не в себе. Я не хочу, чтобы это было так. Я хочу, чтобы ты захотел поделиться, а не чтобы изливал душу, как на смертном одре.

Несомненно, в таком положении ума и духа, в каком пребывает любой человек в результате затяжной или внезапно ударившей болезни, Странник бы однозначно выложил всё, о чём бы она ни попросила – даже если бы Кёко каждый из рассказанных Мио слухов захотела проверить.

«Но это будет нечестно», – неохотно признала Кёко. Странника терзал самый жестокий и властолюбивый призрак, которого было не изгнать даже матёрым оммёдзи, – прошлое. Она просто не имела права пользоваться этим и добавлять ему мучений.

— Если я не расскажу сейчас, то уже никогда не смогу, – прошептал Странник, но на Кёко не посмотрел. Возможно, чтобы не пугать её этими нефритовыми, зеленющими глазами, где не было зрачков, но где отражались все семь лохматых его хвостов. – Пожалуйста, Кёко… выслушай меня.