Книга Сказания о ёкаях, страница 103 – Анастасия Гор

Потому что нечасто ей грозила смерть.

Бронзовые бубенцы на зачарованном поясе, сложенном на дзаису, неистово тревогу били. Кёко вздрогнула, кое-как запахнула юкату, толком не успев завязать, и выскочила из-за ширмы.

— Странник?

Футон лежал именно там, где Кёко его оставила, но Странника на нём не было. Были только мятые простыни, сброшенные и высохшие, семь чёрных хвостов, скользящих по полам атласными лентами, и громадная лисья тень, которая растеклась у Кёко из-за спины и проглотила её собственную. Кёко была готова поклясться, что та проникла в неё через рот, глаза, слилась с дыханием, переворошив всё нутро. Потому что иначе не объяснить, отчего ей вдруг сделалось так трудно видеть и даже дышать. Всё вокруг сковала тьма. Язык перестал слушаться, в носу защипало от смеси запахов: талый снег, животный мускус, горечь лесных трав, купленных на рынке, и удушливое облако жара, который снова хлынул в комнату, будто в печь подбросили новые дрова. Кёко поворачивалась предельно медленно на их источник, держа в голове и понимая где-то на уровне инстинктов: перед диким зверем не стоит делать резких движений.

Один из хвостов одобрительно погладил её по щеке, и напрягшиеся пальцы почти уцепились за угольно-чёрный мех. Прежде отблески истинной природы, они явили плоть.

«Настоящие!»

И Дикий лис перед ней тоже был настоящим, но, благо, не такой, какую он отбрасывал тень. Та принадлежала душе, что томилась в людском обличье вот уже четыреста лет, но стоял перед Кёко всё же юноша, не зверь. Только семь пушистых, проворных хвостов выглядывали из-за спины. Подчинялись они хозяйской воле или же жили своей собственной жизнью, сказать было сложно, но интерес к Кёко проявляли остервенелый: то ложились на плечи, то гладили бока, то обвивались вокруг шеи и щекотали вырез над ключицей.

Один из хвостов в очередной раз её коснулся, изогнулся, будто бы играл, и очертил её подбородок по линии сжатых губ. Кёко покорно подняла голову и посмотрела в лицо Страннику, который Странником больше-то и не был. Ни одна чёрточка его не переменилась, но переменился весь он сам, до неузнаваемости. Кудри такие же чёрные, как мех на его хвостах, развевались так, как не должны развеваться волосы от простого сквозняка. Плоская, исчерченная тёмным кумадори грудь высоко вздымалась и опускалась глубоко, но не было слышно при этом ни единого звука – ни вдоха, ни выдоха. И зрачков у него тоже не было, совсем-совсем никаких – сплошь нефритовый лес без конца и края, зелень до самой границы радужки. Кёко подумалось, что если смотреть в такие глаза слишком долго, то можно и заблудиться, а то и без вести пропасть.

— Странник… Ивару. Иварасамбе!

Лишь когда Кёко позвала в третий раз – позвала правильно и именно того, кто сейчас перед ней стоял, – кончики острых ушей дёрнулись, голова приподнялась в ответ. Кёко осмелилась осторожно поднять руки. Она не знала, что именно делать собирается – взять за плечи и попробовать отвести в постель, схватить с ирори кипящий чайник и использовать как оружие или, может быть, просто завязать юкату покрепче, которая уже снова распахнулась и открыла белоснежный дзюбан? – но решать и не пришлось. Странник сразу перехватил её запястья, дёрнул на себя так сильно, что Кёко приготовилась к худшему, как Мио и предупреждала. Ахнула, неуклюже качнулась вперёд и обомлела, потому что касание хоть и грубое, хоть и жадное, почти сокрушительное, обернулось тесными объятиями.