Книга На переломе веков, страница 43 – Алексей Фирсов

И вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, я обмакнула перо в чернильницу и вывела на середине листа первую строчку. Не по-французски, как было принято в моем салоне, а по-русски. Твердым, угловатым почерком, больше похожим на шариковую ручку, чем на каллиграфию девятнадцатого столетия:

«Я пишу это не для того, чтобы оправдаться перед историей. История, как я успела убедиться дважды, всё равно всё переврет...»

Перо заскрипело по бумаге, набирая скорость.

Слова полились сплошным потоком. Я начала писать свои собственные мемуары.

Это было безумием. Оставлять письменные свидетельства о таких вещах, как откровенные беседы с императорами или подковерные игры всесильного Потёмкина, было смертельно опасно. Если бы эта тетрадь недалекие времена попала в руки Тайной канцелярии, даже мое огромное состояние не спасло бы меня от Сибири.

Но я не могла остановиться. Это была не просто хроника светских балов — это был безжалостный, саркастичный и абсолютно честный анализ эпохи глазами человека из будущего. Я писала о том, как смешно и страшно выглядят великие тираны вблизи. О том, как легко управлять толпой с помощью математики и щепотки мистики. О том, как пахнет власть.

Я исписала десять листов, прежде чем рука устала с непривычки.

Отложив перо, я потерла сведенные судорогой пальцы и посмотрела на стопку исписанной бумаги. Огонь в камине бросал на нее желтые блики.

— Сама себе удивляюсь, — прошептала я вслух, откидываясь на спинку кресла.

В моей прошлой жизни я никогда не тяготела к писательству. Моим призванием были цифры, логика, выживание. Но здесь, в глухой тамбовской осени, вдали от политических вихрей, я вдруг ощутила острую, почти физическую потребность оставить свой след. Не только в виде банковских счетов и освобожденных крестьян, но и в виде правды.

Я открыла потайной ящик стола и бережно убрала туда листы, заперев его на маленький серебряный ключ.

Жизнь в деревне внезапно обрела смысл. У меня появился свой тайный, опасный проект. И кто знает, возможно, когда-нибудь, через сто или двести лет, какой-нибудь историк найдет эти пожелтевшие страницы и сойдет с ума, пытаясь понять, откуда графиня Воронцова знала так много о том, чего знать не могла по определению.

Глава 22. Картежник Апраксин и тихое счастье Софьи

Октябрьские дожди окончательно размыли тамбовские дороги, превратив мое уединение из философского отдыха в унылое заточение. Исписав еще с десяток страниц своих тайных мемуаров, я поняла, что с меня хватит провинциальной меланхолии. Возвращаться в промозглый, пронизанный интригами Петербург без Василия Денисова совершенно не хотелось.

Выбор был очевиден — Москва. Древняя, хлебосольная столица, где у покойного мужа имелся великолепный особняк на Знаменке.

По пути в Первопрестольную я решила сделать крюк и навестить Амалию. Моя непутевая подруга, умудрившаяся за те годы, что мы не виделись, овдоветь и спешно, по страстной, но глупой любви выскочить замуж за графа Апраксина, жила в своем поместье по московскому тракту.

Едва моя тяжелая дорожная карета въехала в ворота усадьбы Апраксиных, я поняла: дела здесь плохи. Парк зарос, штукатурка на фасаде барского дома облупилась, а дворня выглядела забитой и неряшливой.

Амалию я нашла в ее будуаре. Сорокалетняя графиня, когда-то блиставшая в версальских нарядах, сидела на софе в несвежем капоте, с опухшим от слез лицом. Увидев меня, она разрыдалась так, что едва не лишилась чувств.