Книга На переломе веков, страница 27 – Алексей Фирсов

Я наклонилась и крепко поцеловала его в жесткие, обветренные губы.

— Ваш фельдмаршалСуворов был гением, Вася, — прошептала я, обнимая его за плечи. — А вы — мой личный чудо-богатырь. И, честное слово, ваши альпийские истории согревают лучше любой настойки.

Денисов с готовностью отставил серебряный кубок, его руки властно и горячо легли на мою талию, притягивая к себе. Политика, Наполеон и сплетни петербургского двора растворились в огне камина, уступив место вещам куда более древним и прекрасным.

Глава 14. Итальянское солнце на Миллионной улице

Ожидание тянулось почти три недели. Декабрьский Петербург уже укутался в плотное снежное одеяло, когда во двор моего особняка на Миллионной, глухо звеня колокольчиками, наконец въехала крытая дорожная кибитка.

Я спустилась в парадный холл, едва заслышав суету слуг.

В дверях, отряхивая снег с тулупа, стоял Архип. А за его широкой спиной, словно затравленный волк, прятался человек, в котором я с огромным трудом узнала того самого юношу, которого мы когда-то вытащили из застенков кардинала Руффо.

Павел чудовищно изменился. Ему едва перевалило за двадцать пять, но сейчас передо мной стоял угрюмый, сгорбленный мужик, выглядевший старше своих лет. Лицо обросло густой, неопрятной бородой, под глазами залегли глубокие черные тени — следы долгих московских запоев. Свою правую, искалеченную руку он инстинктивно, со стыдом прятал в глубоком кармане поношенного сюртука. Он смотрел в мраморный пол, исподлобья, всем своим видом ожидая брезгливой жалости или барского нравоучения.

Я сделала знак Архипу и слугам оставить нас. Когда тяжелые двери закрылись, я подошла к Павлу почти вплотную. От него пахло дорожной сыростью и застарелым, въевшимся табачным дымом московских трактиров.

— Здравствуй, Паша, — мой голос прозвучал удивительно мягко и тепло. Никаких упреков. Никаких нотаций.

Он вздрогнул, не ожидая такой интонации, и неуверенно поднял на меня глаза. В них плескалась глухая, застывшая боль.

— Здравствуйте, Анна Николаевна... — хрипло, едва слышно выдавил он. — Батюшка сказал, я вам зачем-то понадобился. Уж простите, вид у меня не для барских покоев.

— Вид мы исправим. Горячая ванна, цирюльник и хороший портной творят чудеса, — я легко коснулась его левого, здорового плеча. — Пойдем со мной. Мне отчаянно нужна твоя помощь прямо сейчас.

Я развернулась и, не оглядываясь, пошла по коридору, зная, что он покорно пойдет следом. Я вела его не в жилые комнаты и не на кухню, а в просторную, залитую светом анфиладу окон на втором этаже, которую недавно приказала переоборудовать.

Мы вошли в длинную залу. Вдоль стен, прямо на полу, опираясь на резные панели, стояли десятки картин в тяжелых золоченых рамах. Некоторые уже были развешаны, другие еще ждали своей очереди. Пахло лаком, масляными красками и старым холстом.

Я увидела, как Павел замер на пороге. Его ноздри дрогнули, уловив этот до боли знакомый, забытый запах мастерской.

— Я решила собрать здесь лучшую галерею европейской живописи в столице, — спокойно начала я, прохаживаясь вдоль картин. — Мои агенты скупают полотна по всей Европе. Но беда в том, Павел, что у меня много денег и совершенно нет вкуса. Петербургские торговцы видят во мне богатую, глупую вдову и пытаются всучить откровенную мазню за баснословные суммы.