Книга На переломе веков, страница 143 – Алексей Фирсов

Министр положил узкую ладонь на тисненую кожу папки, словно взвешивая её.

— Вы играете в очень опасную игру, Анна Николаевна, — тихо, без прежней иронии произнес он. — Вы держите Бонапарта на коротком поводке его собственного любопытства. Но помните: венецианские гондольеры не только кричат из-за мелкой монеты. Иногда, темной ночью, они топят слишком беспокойных пассажиров в каналах.

— Я умею плавать, месье министр, — холодно отозвалась я. — А теперь забирайте бумаги. Его Величество, должно быть, заждался.

лава 84. Письмо мадам Рошмон и чудесный бисквит

Когда экипаж министра полиции покинул двор, унося с собой папку с пророчествами и запах дорогих сигар, особняк снова погрузился в свою привычную, напряженную тишину осажденной крепости. Я вернулась в кабинет, чувствуя легкую усталость после словесной дуэли с Фуше.

Через несколько минут дверь неслышно отворилась. Вошел Жозеф.

Убедившись, что в коридоре никого нет, он плотно притворил за собой створки и подошел к моему столу. Его лицо было привычно непроницаемым, но в глазах читалась крайняя степень сосредоточенности. Не произнося ни слова, он достал из-за обшлага сюртука небольшой конверт и положил его передо мной.

Я бросила взгляд на изящный, летящий женский почерк. Письмо было от Анабель — бывшей возлюбленной Жозефа, которая, выгодно выйдя замуж, теперь носила респектабельную фамилию Рошмон.

Я сломала печать и быстро пробежала глазами по строчкам. Текст дышал искренним испугом и сентиментальной тревогой. Мадам Рошмон писала, что весь Париж судачит о моем внезапном заточении и гневе Императора. Она клялась, что до сих пор с нежностью вспоминает доброту Жозефа, ужасно переживает за нашу судьбу и, если мы решимся, готова задействовать все связи своего нового мужа, чтобы организовать нам тайный побег из Франции.

Письмо было трогательным. Слишком трогательным для Парижа тысяче восемьсот шестого года.

Я подняла глаза на своего управляющего. Он стоял неподвижно, ожидая моей реакции. Мы оба прекрасно понимали, что в доме, оцепленном двойным кольцом тайной полиции, где каждое яблоко в корзине кухарки проверяется агентами Фуше, доставка такого письма — это либо чудо, либо грандиозная провокация.

Я придвинула к себе чистый лист бумаги, взяла графитовый карандаш и, памятуя о невидимых «ушах» в стенах нашего дома, крупно написала одно-единственное слово:

«Ловушка?»

Я повернула лист к Жозефу. Он внимательно посмотрел на написанное и медленно, неопределенно пожал плечами. Его лицо выражало сомнение. Анабель могла действовать из лучших побуждений, проявив женскую экзальтированность, но с такой же вероятностью письмо могло быть продиктовано в кабинетах префектуры, чтобы проверить нашу покорность и спровоцировать на попытку побега.

Я не стала рисковать.

Встав из-за стола, я подошла к камину, где еще тлели угли. Я бросила надихающее духами письмо мадам Рошмон на раскаленные поленья и смотрела, как бумага чернеет, скручивается и рассыпается серым пеплом. Попытка бежать сейчас, когда Наполеон только заглотил наживку моих «исторических отчетов», означала бы потерю контроля над ситуацией.

Вернувшись к столу, я снова взяла карандаш и быстро написала на листе под вопросом:

«Подождем».

Жозеф прочитал, согласно кивнул и тоже бросил лист с нашей безмолвной перепиской в камин. Когда от улик не осталось и следа, он выпрямился, вернув себе безупречную осанку идеального слуги, и заговорил вслух — громко и ровно, чтобы его голос долетел до дверей: