Книга Преданная. Любовь и долг, страница 19 – Лия Султан

В комнате становится так тихо, что я слышу, как тикают массивные часы на полке. Их ход давит на нервы. Ничего нельзя повернуть вспять.

— Ты что… — севшим от шока голосом шепчу я, догадываясь, что он уже полностью в ней. — Ты любишь её?

Его безмолвие и есть ответ и мой приговор. Я не чувствую сердца, и острая боль пронзает низ живота. Я машинально касаюсь рукой, как будто могу защитить себя, придержать то, что рушится.

— Ты любишь её, — шепчу я. — Боже мой. Как… Почему?

Касым поднимается с кресла.

— Жанель, об этом вы потом сами поговорите наедине. Сейчас не время.

Я поднимаю руку, останавливаю свёкра. Смотрю на него так, что он застывает, как статуя от моей наглости.

— Нет! — мой голос взлетает на октаву выше. — Сейчас! Когда ты меня разлюбил, Анвар? — поворачиваюсь к мужу. — Почему? Ты поэтому стал спать со шлюхами? Поэтому врал мне в глаза?

Я кричу от бессилия. Я не помню, чтобы когда-либо повышала голос в этом доме. Не было такого. Но сейчас меня прорывает.

Анвар резко поворачивается ко мне. Лицо перекошено от злости — таким я его вижу впервые.

— А я тебя никогда не любил, — он говорит это жестоко, вонзая нож в сердце и прокручивая его.

Тишина поглощает меня, и я не слышу ни часов, ни собственного дыхания.

— Я женился, потому что они мне сказали на тебе жениться, — Анвар кивает на отца и дядю, а у меня звенит ушах от его признания. — Потому что ты была выгодной партией, и твой отец был приближен к правящему клану. Вот и всё. Я женился на твоих связях, Жанель. Довольна, блядь?

Не могу пошевелиться, будто меня парализовало. Я сжимаю пальцы на животе незаметно. Кажется, там что-то рвётся, но я не показываю. Маска с лица мужа слетела, и теперь передо мной не тот человек, за которого я вышла замуж по любви. Я же его любила и до сих пор люблю, несмотря на всю боль.

Меня качает, как на волнах, и темнеет в глазах.

— Иттын баласы! (щенок ) — взрывается Тамерлан-ага. Он отрывается от окна, огибает стол, подходит к племяннику и берёт его за грудки. — Ты как с женой разговариваешь? Тринадцать лет она была тебе хорошей женой, и так ты ей платишь?

Он говорит по-казахски, мешая с русским, и в его голосе настоящая, непритворная ярость. Я никогда не видела дядю таким. Он всегда был сдержанным, молчаливым, гигантской тенью за спиной старшего брата. Но сейчас он пылает.

Касым тоже встаёт, но в его движениях нет спешки. Медленным, тяжёлым шагом он подходит к сыну, смотрит на него с разочарованием, поднимает руку и бьёт по лицу так сильно, что тот отлетает, а я вскрикиваю, закрывая рот ладонями.

— Ты опозорил нашу семью, — тихо рычит свёкор. — Ты опозорил моё имя. Репутацию нельзя заработать заново. А ты ее похоронил!

— Папа…

— Молчи! — рявкает Касым так, что стёкла в люстре звенят. — Я не закончил. Ты сделал выбор, и ты будешь за него отвечать. Но развода не будет. Я сказал: я запрещаю.

Он поворачивается ко мне. Я снова прижимаю руку к животу, потому что боль не отпускает, она скручивает внутренности, пульсирует, растёт.

— Жанель, ты остаёшься в семье. Мы решим этот вопрос тихо и без скандалов. Девку я вышвырну из города к вечеру. А с ним я поговорю отдельно.

— Нет, — отрицаю я, быстро мотая головой. Слова выскакиваю резкие, хлесткие.— Вы не поняли. Я не остаюсь. Я подаю на развод. С вами или без вас. У нашей семьи ещё остались связи, и через них я добьюсь развода. И моя дочь останется со мной!