Книга Завтра, завтра, завтра, страница 70 – Габриэль Зевин

— Маркс! – завизжала Сэди.

— Я люблю ее, люблю, – воскликнул Маркс. – Что тут скажешь?

Он отпустил Сэди и грянул хорошо поставленным сочным актерским басом.

— Я втрескался в эту девушку! Я втрескался в эту игру! Куда черти забрали Сэма – никак только я не пойму!

Небеса приклонили слух к мольбам Маркса, и, не успел он закончить декламацию, как раздался телефонный звонок. Сэди и Маркс наперегонки кинулись к аппарату, но Сэди оказалась проворнее и первой сорвала с рычага трубку.

— Это он! – зашипела она Марксу. – Так тебя и растак, Сэм, ты где шлялся?

Сэм сломал лодыжку на своей и без того искалеченной ноге. В Массачусетской больнице общего профиля, куда его привезли, его состояние оценили как тяжелое и, не откладывая, провели экстренную операцию. В больнице Сэму предстояло провести еще одну ночь, и он попросил их навестить его утром и помочь вернуться домой.

— Почему ты не позвонил? – сорвалась на крик Сэди.

— Не хотел, чтобы вы волновались.

— Но мы волновались именно потому, что ты не позвонил! – Сэди, у которой словно гора с плеч свалилась, зарыдала. – Я думала, ты умер, Сэм! Умер! Я думала, мы закончили игру и ты… ты… Я прям не знаю…

— Сэди, Сэди, не плачь, все нормально, – увещевал ее Сэм. – Я цел и невредим. Скоро сама убедишься.

— Еще раз такой финт ушами выкинешь, я тебя придушу! Собственными руками! – всхлипнула Сэди.

— Договорились. Согласен, я должен был позвонить. Сэди? Сэди? Ты меня слышишь?

Пока Сэди прочищала нос, Маркс завладел трубкой.

— А я знал, я знал, что с тобой все хорошо. И я прошел игру! Вы гении, оба! И я от вас без ума. Мотай на ус.

Сэди выхватила у него трубку.

— Надо же, – выдохнул Сэм, – он первым прошел нашу игру. С начала и до конца! Получается, мы ее сделали?

— Думаю, да, – сказала Сэди. – Ну, по большей части. У меня тут родилась пара идей.

— И у меня.

— Давай я сейчас к тебе приеду.

— Боюсь, посещения дозволены только до девяти вечера, а на часах уже восемь с четвертью. Ты не успеешь сюда добраться. Тем более – разлиновать новый «Дневник добрых дел».

— Застрелиться и не жить, – фыркнула Сэди.

— Серьезно, ты не успеешь.

— Ладно, Сэмми. Тогда скажу просто: я тебя люблю.

— Ф-фу, гадость какая.

— До встречи! Не успеешь завтра глаза продрать, как мы уже тут.

Сэди повесила трубку.

Ворочаясь в больничной кровати – далеко не первой в его жизни, но первой с чудесным видом на реку Чарльз, – Сэм страдал от невыносимого одиночества и жалости к себе. Последние два дня он почти ничего не ел, и теперь его подташнивало от анестезии, введенной на голодный желудок. И хотя его накачали обезболивающими, он чувствовал слабую пульсацию в прооперированной ноге и понимал, что, как только отойдет от наркоза, его скрючит от невыносимой, всепоглощающей боли. А во сколько ему обойдется этот несчастный случай, он боялся даже и думать. Медицинская страховка и практически исчерпанный счет в банке лишали его последних остатков самообладания. Хирург, осмотрев его, сказал, что искореженная лодыжка неимоверно ухудшила и без того бедственное положение его левой конечности, и озабоченно добавил: «Нельзя безостановочно сращивать кости. Пора подумать и о других вариантах». Но «другие варианты» отдавали диким средневековьем, и Сэм из двух зол решил выбрать меньшее: попрыгать пару месяцев на костылях – и это в жуткую зиму! – и во всем положиться на Маркса и Сэди. Очнувшись в больничной палате, он не сразу позвонил им, потому что оробел и смутился. Он не ожидал, что судьба-злодейка подложит ему такую свинью. Он надеялся, его капельку подлечат, втюхают баснословно дорогую баночку аспирина и отправят восвояси. И никто ничего не узнает. Он не желал, чтобы Сэди и Маркс видели его разбитым, слабым и одиноким. Он устал от своего тела и капризной ноги, не переносящей даже малейших проявлений радости. Устал осторожничать и рассчитывать каждый свой шаг. Господи, как же ему хотелось скакать и резвиться! Как же ему хотелось превратиться в Итиго. Кататься на серфе и лыжах, прыгать с парашютом, летать на параплане, покорять горные вершины и лазать по крышам. Умирать миллионы раз от миллиона различных напастей, калечить и уродовать свое тело и на следующее утро просыпаться живым и невредимым, здоровым и полным сил. Он хотел жить, как Итиго, – в бесконечных и целомудренных, словно лист белоснежной бумаги, «завтра», свободных от ошибок и проклятий прошлого. Или, если обратиться в Итиго ему было не суждено, хотя бы воплощать свои фантазии в игре вместе с Сэди и Марксом.