Книга Змея. Часть 1, страница 43 – Лана Ланитова

— А что, она образована?

— Да, она в своё время даже Смольный закончила.

— Похвально… – задумчиво произнёс Казимир. – А как насчёт характера?

— Ой, она женщина скромная и доброты необыкновенной.

— А не склонна ли эта дама к доносительству?

— Что вы. Я у неё таких наклонностей не замечала.

— Ну, это хорошо. Пусть тогда приходит.

— Казимир, а седьмым я позову нашего Степана. Это тот самый студент, что приходил тогда с журналами, – пояснил Петровский.

В ответ пан Соболевский лишь кивнул:

— Ну что ж, господа, вроде мы обговорили основные моменты. Да, чуть было не забыл. Не включать газовых ламп. Только свечи. Приготовьте пару подсвечников и несколько свечей на столе.

— Хорошо, – кивнула Татьяна.

— Тогда до вечера.

— До вечера, – вразнобой ответили присутствующие.

Пока шёл этот короткий разговор, Гладышев не сводил глаз с Барбары. Он уже думал о том, как бы улучить момент и встретиться с ней где-нибудь на лестнице или в коридоре.

Петровский уехал по делам и обещался вернуться к вечеру. А Барбара с мужем поднялись на второй этаж. Обескураженный исчезновением лимонного чуда, Гладышев вдруг загрустил и поплёлся к себе в комнату. Там, не раздеваясь, он упал на кровать и предался своим мечтам.

* * *

— Конечно, я согласна, – отвечала Серафима, после того, как Татьяна Николаевна изложила ей суть вопроса. – Я и сама хотела предложить своё участие, да постеснялась.

— Прости, Серафимушка, что я сразу не догадалась позвать тебя. А, видишь, этот поляк сказал, что мало нас, ежели пятеро всего будет. Кроме тебя хотели ещё какого-то студента пригласить.

— Ну, и пусть…

— Серафима, ослабь мне корсет. Мочи нет, как стянуло меня всю. Всё ради него, как дура, утягиваюсь. А он в мою сторону даже не глядит. На эту теперь всё внимание. Видала ты её, какая барыня. Вся в жёлтом вырядилась, будто канарейка. И такая – ми-ми-ми… Сю-сю-сю… Фря польская! Ломака! А мой болван так и пялится на неё во все свои зенки чёрные и усом эдак поводит. Словно дворовый кобель на сучку новую глаз свой блядский тут же положил.

Сняв платье и тугой корсет, Татьяна накинула халат и повалилась на мягкую перину.

— Серафимушка, я за завтраком лишь пару ложек каши съела. Голодная как волчица. Ты сходи на кухню. Возьми нам с тобою горячего кофе. В кофейник налей. И скажи Зинке, чтобы она нам булок на поднос положила, масла, сыру, ветчины и сливок в сливочник налила. И пусть пастилы ещё на тарелку положит. Поедим хоть по-человечески.

Когда всё это богатство было доставлено в комнату к Татьяне Николаевне, она сползла с перины и подсела к полированному столику.

— Ох, какая же я голодная, – намазывая на булку масла, повторяла Гладышева. – Серафима, ты тоже кушай. Не стесняйся. Хоть поедим спокойно. Я при этих гостях не могу даже лишнего куска в рот взять. Веришь, стыдно… Эта полька жеманится… Финтифлюшка! Строит из себя невесть что. Хотя сегодня уплетала за завтраком – будь здоров – булки, масло, ветчину. Но им, худым, такое позволительно. Их никто не осудит. А начни с эдаким аппетитом есть я, так все, от прислуги до мужа, начнут с порицанием в рот мне заглядывать. Будто я их деньги проедаю.

— Плюнь ты на них и кушай на здоровье, – поддакнула ей Серафима. – Хороший аппетит – это же благо.

— Да и поем. Ты знаешь, что когда я голодная, то у меня голова начинает болеть, – отозвалась Гладышева. – И потом отчего нам не есть? Мы не боимся, фигуру испортить.