Онлайн книга «Хазарский меч»
|
Смириться с такой долей Мирава не могла, как не может здоровый человек покорно идти ко дну, пока есть силы держаться на воде. У Заранки нет другой забороны, кроме нее, но она-то есть! Вечерний ветер дул в сторону хазарского стана. Мирава укрылась за дубом на валу и, сняв повой – вот уж не думала, что когда-нибудь сделает это под открытым небом! – расплела длинные косы. Распущенные волосы упали ниже пояса, волнистые, будто густые водяные струи, но не золотисто-рыжие, как у Заранки, а русые. Потом Мирава сняла пояс, открывая себя тем силам, в которых нуждалась. На плечи она набросила темно-серый кожух, чтобы белая рубаха издали не бросалась в глаза среди сумерек, и теперь почти сливалась со стволом дуба. В руках у Миравы был небольшой берестень. Зачерпывая из него мелко растертую сон-траву, она бросала ее по ветру в сторону луга и шептала: Пойду я из дверей в двери, из ворот в ворота, В сторону подвосточную, Покроюсь белым облаком, обтычусь звездами частыми. Взойду на гору высокую-далекую, По седым облакам, по небесным водам. На той горе великой растет сыр-матёр-дуб Держимир, Под тем дубом лежит бел-горюч-камень, На том камне сидит красная девица, Перуница-Громовица. Говорю я ей: ты, красная девица, Перуница-Громовица, Отопри ты отеческий меч-кладенец, Достань дедов панцирь, отомкни ты, девица, шелом железный, Выведи ты, девица, ворона коня, Ворона коня, тучу грозную… Мирава смотрела в закатное небо, где длинные серовато-синие облака лежали, будто каменные ступени, по которым усталое солнце сходит на отдых в черноту леса, и дух ее поднимался навстречу солнцу, туда, где воцарялась над миром ночная госпожа-тьма. Она видела ту девицу – огромного роста, плечистую, как мужчина, в черной кольчуге, черном шлеме, с огромным копьем в руке, возле черного коня ростом с гору. Румяное лицо девицы Перуницы было нахмурено, могучая рука уже готовилась разить врагов – тех черных игрецов, что скакали у костров на лугу, звенели в бубен, дудели в рожки, пели и плясали. Наведи ты долгий сон-угомон На их ясны очи, на белое тело, На ретивое сердце, на красную кровь, на черную печень, На жилы и поджилы, на суставы и подсуставы… Гром возгрянет, молонья сверкнет, вихрь взыграет, А вороги мои все ровно мертвы лежат… Мирава вынимала новые и новые горсти растертой в мелкую труху сон-травы, запасенной ранней весной, и бросала в объятия вихря; тот с готовностью подхватывал в невидимые руки, на невидимых крылах нес туда, куда ему указывало заклинающее слово. Русые волосы Миравы вились на ветру грозовой тучей. Как и все женщины в семье, Мирава с детства умела сплетать заговорные слова. Но не любила этого делать: стоило ей начать, стоило подумать об острове Буяне, откуда берет начало все сущее на свете, как тут же этот остров раскрывался во всю шить где-то внутри нее и начинал расти, расти… Неслись через душу птицы – белые, серые, черные, птицы с человеческими лицами, с резкими голосами. А за ними являлся кто-то еще – огромный, как сыр-матёр-дуб. Этот кто-то помещался в нее, становился ею, заполнял ее всю, но оставался чем-то отдельным. Это было слишком страшно, и Мирава старалась даже не заглядывать туда, где жила эта тень. Она рассказывала о ней матери, но Огневида только качала головой и не могла посоветовать, как от этой тени отвязаться. Она, видно, знала, что это такое, и никогда не неволила старшую дочь к ворожбе. |