Книга Хазарский меч, страница 209 – Елизавета Дворецкая

Из гущи темных фигур людей и коней раздался крик. Мирава протиснулась вперед. Возле лошади стоял Ярдар – она сразу его узнала, хотя отметила, что он какой-то не такой. А перед ним застыла Унева – порыв броситься к нему боролся с нерешительностью.

— Уневушка… – в растерянности пробормотал он. – Не бойся. Это я.

Унева метнулась вперед, обхватила его руками и прижалась к нему. Ярдар обнял ее погладил по голове.

— Без платка-то что выбежала… – проговорил он.

— Мне все равно, – глухо бормотала Унева, уткнувшись лицом ему в грудь. – Я поеду с тобой! Я не боюсь, не боюсь! Поедем! Я готова! Пусть месяц светит…

— Да куда поедем? – Ярдар ее не понимал, и лицо у него стало совершенно беспомощное. – Приехал я вот…

— Куда повезешь, туда и поедем! На поле! Где огонечки! Я пойду в тот дом. Пойду! Только чтобы с тобой вместе. Не оставляй меня больше, мне все равно без тебя не жизнь!

Ярдар не понимал, про какое поле и какой дом она ему толкует, а Унева была не в силах объяснить. Унева сомневалась, на каком свете они встретились, а Ярдар, судя по лицу, опасался, что молодая жена без него повредилась умом.

В это время кто-то обнял Мираву сзади. Чьи-то сильные руки обхватили ее и прижали, чье-то лицо уткнулось ей в макушку через платок.

Ей не требовалось оборачиваться, чтобы понять, кто это. И без того в одно мгновение все для нее прояснилось: это не сон, Ольрад вернулся, и он живой.

— Что ни ночь, как живого его вижу… Он весь в белом, в чистом, как всегда с виду, только печальный такой. И одной ноги у него нету. И говорит мне: ноги моей нету, как бы сыскать… А я будто говорю: сыщем твою ногу, ладушко, пойдем сейчас и сыщем… Ой, да вот он! Гляди, уже и днем явился.

Годома остановилась, не доходя до ворот шагов десять, держа перед собой пустое ведро. Мирава вздрогнула и глянула туда же, куда были устремлены глаза Годомы – на вал Тархан-городца, покрытый снегом. Чуть в стороне высился дуб на валу, хранитель городца, но ни под ним, ни на валу, ни перед валом Мирава никого не увидела.

Годома шла за водой на прорубь у мостков, и Мирава, наткнувшись на нее перед своей избой, пошла немного проводить. Та сразу принялась ей рассказывать, что муж, Твердила, всякую ночь является ей во сне. Что с ним сталось, жив ли он – никто из вернувшихся с Ярдаром не мог сказать. Может быть, он в плену, а может, на воле и просто отстал от своих, не сумел выйти к ним вовремя, и еще воротится. Но Годома, не в пример прочим женам в таком же положении, на другое утро сказала – нету его, во сне приходил. Одетая в белую «горевую сряду», как и прочие новые вдовы, она готовилась к проводам души.

— Твердилушка! – произнесла Годома, без страха, а только с жалостью глядя куда-то на вал. – Ты потерпи еще малость. Нынче будем вас провожать, и пойдет твоя душенька, накормленная-напоенная, провоженная-снаряженная, через мостик калиновый, дороженькой чужедальней…

На глазах ее опять заблестели слезы, голос надломился. Уже два дня в Тархан-городце не смолкали причитания. Мало сказать, что такого никогда не бывало – никто и подумать не мог, что придется лишиться половины дружины! За сто лет жизни в Тархан-городце не случалось таких кровопролитных сражений и таких больших потерь.

Как это могло произойти? Как поход, столь много обещавший, так быстро привел к безнадежному поражению? Еще по дороге уцелевшие тархановцы на каждом ночном привале толковали об этом у костров; придя в себя после битвы, в конце напоминавшей побоище, вспоминали, сравнивали, кто что видел.