Книга Хазарский меч, страница 202 – Елизавета Дворецкая

Отрок оделся, и Улав сделал ему знак подойти ближе. Когда тот повиновался, Улав опоясал его новым поясом – кожаным, с бронзовой пряжкой, отлитой затейливыми узорами в виде переплетенных зверей, пожирающими не то сами себя, не то друг друга.

— И теперь его имя – Сверкер, сын Улава и Рагнвёр, внук Ингмунда и Харальда.

Взлетел мощный радостный крик: хирдманы Улава и с ними северяне кричали, колотили по умбонам щитов.

— Я, Улав сын Ингмунда, объявляю моего сына Сверкера вождем дружины во время этого похода и призываю на него благословение богов!

Наземь положили щит – голубого цвета, с изображением белого лебедя, раскинувшего крылья. Бывший Кожан, а ныне Сверкер сын Улава, осторожно встал на него. Четверо крепких хирдманов приподняли щит; Сверкер, смеясь, придерживался за их плечи. Но вот они подняли щит до пояса, и Сверкер убрал руки; он выпрямился, и они бережно подняли щит. Подошли еще трое, и всемером вознесли щит над головами на вытянутых руках; Сверкер стоял, прямой, держа равновесие, потом тоже поднял руки и стал похож на руну Альгиз – лебединую руну, олицетворение защиты, помощи и покровительства небес.

Ликующий крик толпы над берегом был так громок и силен, что его слышали даже в Ратиславле. Слышал его и Хастен, запертый вместе с другими пленными. Но он лучше других понимал значение этого крика. Выпади руны его судьбы по-иному: не пожелай Улав оставить его в живых, сложись по-другому гадание, сделай другой выбор он сам – и этот крик означал бы, что не бычок, а он станет жертвой богам ради помощи юному вождю. Его тело под такой же крик повисло бы на дубу, пронзенное копьем с синим древком. Однако Один рассудил по-другому. Коварный ас предпочел взять свое не кровью, а делом. Хастен еще не знал, в чем именно это дело будет заключаться, но вновь ощутил: боги на его стороне.

Щит осторожно опустили, и Сверкер ступил на снег. От волнения он тяжело дышал, но улыбался. На землю он сошел не таким, каким покинул ее за несколько мгновений до того. Побывав между небом и землей, он опять переродился. Он видел небо совсем близко, и небо видело его. Он обрел свою дорогу и теперь знал: белый лебедь Сюрнеса понесет его к победам.

Когда тоска становилась невыносимой, Мирава открывала ларчик, сделанный для нее Ольрадом, где хранила свои украшения, и смотрела на новые подвески. Вместе с красным шелковым очельем они лежали наверху, на россыпи бус, обручий и перстней. Ольрад отлил их из расплавленных шелягов в начале осени, после того как вернулся из поездки на запад с князем Амундом. Из той поездки, стоившей Мираве столько тревог, он привез ей греческие серьги с изображением птиц. А потом сделал то, о чем давно мечтал: изготовил подвески к очелью, где внутри кольца сидели такие же серебряные птички, клювами одна к другой, будто занятые беседой или даже поцелуем. «Эти птички – как мы с тобой!» – сказала Мирава, впервые увидев серьги. Она тогда была так рада, что из поездки, которая ей мыслилась опасной, Ольрад вернулся живым и невредимым. Если с ним что-то случится… что с нею станет? Она так же не могла представить себя вдовой, как представить себя потерявшей одну руку и одну ногу вместе со всей половиной тела и тем не менее как-то продолжающей жить. Макошь спряла их нити в одну, Сварог сковал их души воедино, и не расковать их никому – только разрубить и убить…