Книга Путь серебра, страница 146 – Елизавета Дворецкая

— Да как могли поляне вернуться без Грима? – говорил Рагнар, вертевшийся возле сестер. Он тоже волновался и оттого сухо покашливал чаще обычного. – Не могли никак, если он цел.

— Может, Грим не к нам, а в Хольмгард поехал! – сказала Венцеслава. – По жене молодой соскучился!

— Как он поедет в Хольмгард? – возразила Брюнхильд и остановилась, держа перед собой покрытые мукой руки: она сама валяла караваи. – Туда ехать через устье Десны наверх по Днепру, а если бы он был в устье Десны, неужели бы к отцу не завернул – здесь десяти верст нет! Не мог он так поступить! Задержался бы дней на десять, до зимы успел бы в Хольмгард, зато с отцом и с матерью бы повидался! Не мог он такой обиды отцу нанести… если жив, – упавшим голосом, почти шепотом добавила она.

— Мать его как ждет, – буркнул Рагнар, отчасти осуждающе: он не знал, виновен ли Грим в том, что мать ждет напрасно.

— Да ты… иди отдохни! – напустилась на него Брюнхильд. – Вон у тебя как глаза блестят, сляжешь снова!

— Тише! – шикнула на них Венцеслава. – Мать идет!

Бранеслава пыталась по привычке править подготовкой к пиру, но мысли ее были так далеко, что она раз приказала потрошить репу вместо рыбы, повергнув в изумление челядинок. Цепляясь за остатки надежды, княгиня твердила себе, что Грим и русы-кияне могли где-то задержаться и явятся позже, но сама едва ли в это верила – молчаливые слезы то и дело начинали струиться по ее лицу и падали на посуду и припасы. Никто не скажет, что рыба или окорок недосолены, невольно думала Брюнхильд, хотя с мачехой они жили довольно дружно и она заранее страшилась того горя, которое Бранеславе, скорее всего, уже нынче вечером предстоит встретить лицом к лицу.

К вечеру и Хельги с женой, и дети его так истомились этим ожиданием, вытягивающим жилы из души, что едва чуяли под собой ноги. Вот отроки прибежали с вестью, что Амунд с дружиной идет на Княжью гору; вот затрубили рога во дворе, давая знать: он уже здесь. Сама судьба этими звуками давала знать о своем приближении, о несомых ею неотвратимых переменах. Хотят они того или нет, сейчас они узнают новости, которые неизбежно переменят многое. Но что именно и как переменят? Сам Хельги был бледен; и он тоже, при всей его выдержке, осунулся за эти дни, и даже седина в бороде на щеках и на висках среди светлых волос сильнее стала бросаться в глаза.

Рога запели прямо перед открытой дверью во двор. Киевские старейшины и старшие в дружине уже стояли перед длинным столом справа от престола, такой же стол напротив ждал гостей. На стенах были выше развешаны сплошной чередой разноцветные круглые щиты, под ними – греческие мантионы, будто крылья исполинских волшебных птиц. На столах, покрытых белыми льняными скатертями с шелковой цветной каймой, теснились блюда с разными заедками – поливные, разрисованные зверями и птицами, серебряные с чеканкой, все из греческих даров и добычи. На верхних концах стола, для почетных гостей, были приготовлены серебряные чаши, а на княжеском – золоченые с самоцветами, из коих, казалось, сами боги пьют солнечный мед. Все пестрело и сияло, но, хотя обычно душа Брюнхильд веселилась при виде этой роскоши, сейчас сердце ее катилось в пропасть.

Вошел Рандольв, за ним знаменосец с чужим стягом, потом двое телохранителей – здоровенных, как медведи. Одного Брюнхильд узнала в лицо – видела три лета назад… И в это время дверной проем заслонило нечто настолько огромное, что протиснулось с трудом. Всякому надо наклониться, входя в дом, но Амунду плеснецкому пришлось согнуться вперегиб. Вот он шагнул через порог, двинулся вперед, разгибаясь… его голова поднималась все выше, выше… со стороны киян раздались изумленные и даже испуганные восклицания: некоторые видели его впервые, а из таких мало кто мог удержаться от крика. Да, болтали, князь-де плеснецкий – не человек, а осилок, волот, человек-дерево, но кто же знал, что в нем и впрямь чуть не пять локтей росту?