Книга Не обожгись цветком папоротника, страница 31 – Арина Бугровская

У била стояла Кисеиха и Кисей. Головы их были опущены.

— Что случилось? Откель беда? — раздались вопрошающие голоса со всех сторон.

— Лю-у-уди, помоги-и-ите, — вдруг заголосила Кисеиха.

Кисей молчал.

— Не оставьте, родненькие нас в беде, — судя по протяжным воплям и причитаниям, Кисеиха не собиралась так скоро разъяснять свою беду, но не то время, чтобы его тратить попусту.

— Говори, не тяни, что случилось?

— Хыля, донюшка моя, пропала.

На какое-то время наступила тишина, нарушаемая лишь шмыганием носа Кисеихи.

— Когда пропала?

— С позавчора её не видно было. Думала, мож, забилась где на чердаке, ай в огороде. А вечор Лоб встренулся, сказал, мол, видел её, в лес ползла. Сама.

— Так, она позавчера в лес ушла? Или когда?

— Позавчера получается.

— Надоть искать.

— Да где её найдёшь?

— И-и-и, невелика потеря, ежели правду сказать. Девка-то порченная. Може, оно и к лучшему.

— А время-то какое срочное, пока вёдро, надо сено заготавливать. Неколи по лесу бегать. Во, нагонит Перун туч и молний с великим дождём, тады и пропадём с сеном.

— Кисеиха сама же и прогнала девку. Лешему отдала. Слыхали люди, как она её кляла. Теперя сопли распустила.

— Девка-то махонькая, а смышлёная — жалко.

— Негоже девку одну оставить. Надоть искать!

Такие настроения и разговоры сменили друг друга, и народ пошёл в лес.

До вечера аукались, ходили-бродили, но Хылю леший не отдал. День потеряли. Всё, девка пропала, пора из леса возвращаться по домам, завтра сенокос, самая страда.

И только Пыря с Агнией в тот вечер не дождались из леса Еремея. Не вернулся он. Беды не ждали, в лесу он человек бывалый, видать, всё же решил от лешего девку попробовать вызволить. Агния с досады кусала губы. Не любо ей было, когда брат о ком-то заботился.

ГОД НАЗАД

Сквозь лесные заросли пробирался человек. На руках он нёс ребёнка. Только нёсшим на этот раз был стройный красивый юноша, восемнадцати лет, а ребёнком — худенькая девочка. Этим юношей был Еремей. Нашёл всё-таки.

Когда он увидел Хылю, она была не в себе. Сидела на пне, смотрела в одну точку, на слова никак не отзывалась. Но леший, видать, отдал девчушку, и что будет дальше — неведомо. Бывали случаи, когда заполошные люди отходили, иногда они оставались такими навсегда, чаще же просто умирали через какое-то время.

Еремей взял Хылю на руки, постарался устроить её голову поудобней на плече, чтобы не болталась, как неживая, и пошёл. Девочка была такая невесомая, словно птичка, что сердце парня захлестнула жалость. И неожиданно для себя заговорил:

— Знаешь, Хыля, когда в семье волков рождается слабый детёныш, мать-волчица сама его отдаёт на съедение братьям и сёстрам. И, когда, по её знаку, маленькие волчата набрасываются на него, она спокойно наблюдает. И это правильно, всяк скажет. Все согласятся, что слабым не место среди здоровых, они своей слабостью всю стаю, или всё племя ослабят. Всяк скажет. А я не скажу. И, если выпадет мне случай помочь слабому, вырвать его из чьей-нибудь зубастой пасти, я вырву. Потому что, зачем тогда сила? Для чего нужна сила, как не для того, чтобы помогать слабым. В этом мире и сила нужна, и слабость для чего-нибудь пригодиться. А ты не горюй. Вон, колокольчик, слабый цветок, наступи на него, и нет. А без него земля станет пустой и скучной. Так и ты, Хыля. Не печалься. На что-нибудь и пригодишься, как тот колокольчик…