Книга Любовь и замки. Книги 1-2, страница 158 – Жюльетта Бенцони

Ее положение по отношению к королю теперь сильно изменилось. Однажды Людовик XIV пожелал познакомиться со своими тайными детьми. Он приказал мадам Скаррон и кормилице привести их в Сен-Жермен. Но вошла к королю только кормилица, гувернантка же меряла шагами галерею, спрятав руки в огромную муфту, чтобы согреться. Она не надеялась даже увидеть короля, однако он вышел к ней сам. В то время как она присела в глубоком реверансе, он произнес:

— Встаньте, мадам. Я доволен вами.

В тот день этим и кончилось. Но мало-помалу у Людовика XIV появилась привычка навещать детскую… и гувернантку. Его притягивала красота молодой брюнетки, хотя в первые дни она была ему даже несимпатична, так как он увидел в ней «красивый ум, интересующийся только высокими материями».

Всегда аккуратно одетая, сдержанно элегантная, любезная и мягкая в обращении, во многом явно противоположная энергичной блондинке Монтеспан, гувернантка постепенно поселилась в тайных мыслях великого короля.

В конце концов он дал понять, что добивается посещения ею, в свою очередь, королевского алькова, но, к его глубокому удивлению, молодая женщина отклонила приглашение. «Моя добродетель дорога мне, сир, и если Ваше Величество сохраняет ко мне некоторое уважение, оно не позволит сделать из меня посмешище двора. Я не достаточно сильна, чтобы защитить себя против всех, кто сможет задеть меня…»

Следствием этого добродетельного ответа было то, что Людовик XIV узаконил своих бастардов, а их воспитательнице даровал титул маркизы. При этом он питал заднюю мысль: устроив поблизости от себя новоиспеченную маркизу с ее маленькими подопечными, он, может быть, скорее сможет привести мятежницу к соглашению. Это было сделано и чтобы защитить ее от возможных предприятий мадам Монтеспан, ибо отношения между двумя женщинами накалились.

Мадам Ментенон плохо переносила вмешательство матери в строгую программу, которую она установила для воспитания детей. В свою очередь мадам Монтеспан находила, что гувернантка немного перебарщивает и боялась, что та помышляет вытеснить ее окончательно. Это вызвало резкую перебранку, свидетелем и невольным арбитром которой оказался король.

— Если бы вы хотели, — сказал он однажды после ухода мадам Монтеспан, — вы могли бы не бояться никого в этом мире.

— Но я должна еще бояться Бога, сир, угрызений моей собственной совести, и королевы, которая так добра ко мне.

Это было верно, во всяком случае, в отношении Марии-Терезы, избыток же добродетели был подкреплен тонким расчетом. Понадобились годы, работа ядов и смерть королевы, чтобы король смог уложить упрямицу в свою постель. По крайней мере, «официально», ибо тайком это, конечно, могло произойти и раньше.

Чтобы устроить мадам Ментенон при дворе, а заодно и детей, которых она воспитывала, ее сделали фрейлиной дофина; отныне она чувствовала себя необходимой. Король не мог более обходиться без нее, без ее присутствия. Мало-помалу это вылилось в тайный брак, который был объявлен, несмотря на противодействие министров. Дошло до того, что Лувуа бросился в ноги королю, умоляя его «не бесчестить себя». Ему удалось одно: нажить себе смертельного врага в лице мадам Ментенон. Ибо жребий был уже брошен: январской ночью 1686 года, в Версале, архиепископ Парижский Арле де Шамваллон объединил перед лицом Бога и четырех свидетелей короля Франции и Наварры с бывшей воспитательницей его незаконнорожденных детей: с той, которую отныне прозвали «Мадам де Мэнтенан»^[4].