Книга Кречет. Книга 1-4, страница 466 – Жюльетта Бенцони

— Ты оказался прав, — признал наконец Турнемин, — я давно должен был тебя послушаться.

Почему ты не встряхнул меня раньше?

На это Понго только пожал плечами. «

— Раньше было нельзя. Понго понял — время пришло, когда ты хватать Гийо за горло… Это добрый знак.

— Хорошо, теперь что ты предлагаешь?

— Думать!

— Я только это и делаю!..

— Думать, как бежать отсюда. Чтобы отыскать твою скво (жену), надо покидать тюрьма.

Жиль не мог не улыбнуться, услыхав, как Понго назвал этим индейским словом гордую дочь барона де Сен-Мелэна. Конечно, Жюдит была бы такой же верной и нежной, как и жены ирокезских вождей, как Ситапаноки, чей образ продолжал порой тревожить его сон, чья любовь чуть было не заставила его нарушить слово, данное Жюдит.

— Бежать отсюда?! — повторил Турнемин, и улыбка погасла на его лице. — К сожалению, это невозможно. Все знают, что из Бастилии не бегут.

Ах, я отдал бы десять лет жизни, чтобы только открыть эту дверь…

Не успел он договорить, как дверь внезапно отворилась. Жиль подумал, что это Гийо пришел убрать посуду, и, не желая его видеть, отвернулся к окну. Но это был не Гийо.

Неизвестный дворянин в придворном костюме и в черном плаще, небрежно наброшенном на плечи, уж никак не походил на тюремщика. В тусклом свете оплывшей свечи Понго разглядел и Мальтийский крест, и голубую орденскую ленту, свешивавшуюся над кружевным галстуком. Незнакомцу было никак не меньше пятидесяти, он был невысокого роста, но прекрасно сложен. Белый модный парик, придававший голове сходство с куском сахара, удачно подчеркивал темные брови и удлиненные восточные глаза. Пухлые губы, казалось, говорили о добродушии, но нахмуренный лоб и горделивый взгляд выдавали в нем человека самодовольного и хитрого.

Посетитель, несколько мгновений удивленно смотревший на Понго, щелчком пальцев удалил охрану, сам проверил, надежно ли закрыта дверь, и только после этого обратился к Турнемину.

— Позвольте, сударь, воспользоваться случаем и побеседовать с вами, — произнес гость с сильным прованским акцентом.

Незнакомый голос заставил Жиля резко обернуться.

— Прошу извинить меня, сударь, — проговорил он, с холодным любопытством разглядывая посетителя. — Я не знал, что мне будет оказана такая честь, я думал, что это тюремщик пришел убрать со стола.

— Не нужно никаких извинений, ибо я сам виноват, не предупредив вас заранее. Но… какой же у вас здесь странный слуга! — прибавил незнакомец.

— Это не слуга, — оборвал его Жиль, — это ирокезский воин. Он мой оруженосец и друг.

— Друг? Это великое слово и великая честь.

— Поверьте, заслуженная. Я ему обязан жизнью, не говоря уж о многом другом.

— Я рад за вас, ведь в наше время это такая редкость. Думаю, вам не раз предлагали продать его?

— Да, и я был вынужден огорчить и монсеньера герцога де Шартра, и господина Лафайета, объяснив им, что друга ни купить, ни продать нельзя. Но я полагаю, что вы пришли ко мне не для того, чтобы поговорить о моем оруженосце?

Незнакомец молча улыбнулся и, указав на один из стульев, бывших в камере, спросил:

— Вы не позволите мне сесть? Ваше жилье хоть и ближе к небу, чем дома простых смертных, зато дальше от земли. Мои бедные ноги не привыкли так долго ходить.

— Прошу вас, но прежде не посчитайте за труд назвать свое имя!