Книга На тринадцати ветрах. Книги 1-4, страница 658 – Жюльетта Бенцони

— Вы говорите о семье Периго, бывших управляющих де Нервилей? Вы правы, они были хорошими людьми!

— Счастлив это слышать от вас! Я был знаком лишь с Альбеном, последней жертвой, и к тому же недолго. Но он не только спас мне жизнь, увлекая графа за собой в зыбучие пески, но был дорог сердцу Матильды, этой святой женщины, моей матери. Поэтому я и восстанавливаю этот дом! Теперь, когда с вами об этом заговорят, вы сможете ответить.

— Я предполагал что-то в этом роде, но решил, что лучше спросить! Вы делаете этот дом намного лучше... И не я один так думаю.

— Что вы хотите этим сказать?

— О, ничего такого! Мы об этом говорили в прошлое воскресенье после мессы, я, Луи Кантен и Жан Калас, когда все втроем ели блины в трактире. Больше никого не было, поэтому мы поговорили начистоту...

— И что же? — спросил заинтригованный Гийом.

— А вот что! Мы ваши друзья, и вы давно об этом знаете. Последнее время все только и делали, что болтали о вашей племяннице-англичанке, которая у вас живет... И еще об Элизабет. Говорят, что ваша дочка уехала из-за прекрасной дамы, которую она видеть не могла.

— Это правда! — признал Гийом, который почти не сомневался, что обо всех событиях в доме «Тринадцать ветров» станет известно в округе, несмотря на все предосторожности. — Вам всем известно, что Элизабет — девушка с характером. Она не хотела жить под одной крышей с мисс Тримейн, а так как из-за войны мою племянницу трудно отправить обратно в Англию, я был вынужден позволить дочери дожидаться перемен к лучшему в монастыре.

Широкая, чуть торжествующая улыбка озарила лошадиную физиономию старшего плотника.

— А так как вам совсем не по душе, что она далеко от вас, поэтому вы отдали ей дом каторжника и теперь отделываете его для нее. Мадемуазель Элизабет сможет в любой момент поселиться здесь с людьми из «Тринадцати ветров» или... с мадемуазель Анн-Мари! Так ведь?

Тремэн торопливо ухватился за соломинку, протянутую ему с потрясающей наивностью.

— Именно так! Но пусть это останется между нами!

— Договорились, месье Гийом. Вы правильно сделали, что доверились мне! Мы втроем сможем заткнуть рты кумушкам, если представится такой случай! Что до меня, то я вам так отделаю этот дом, что он станет красивее любого поместья. Дом каторжника будет достоин герцогини Нормандской!

Последние слова поразили Гийома, и он, взволнованный, поторопился уехать. Местные жители всегда будут удивлять его чувством собственного достоинства, соблюдением приличий, естественной щедростью и этой странной способностью употреблять изумительные сравнения, не подозревая о том, что они могут оказаться правдой. Герцогиня Нормандская! Брак дал Элизабет право на этот престижный титул! Самому Гийому это даже в голову не пришло, а ведь это было правдой. В его памяти эхом отозвались слова принца, как будто принесенные усилившимся после недолгого затишья ветром, которые он произнес во время их встречи в парке особняка Матиньона:

— Четверо свидетелей могут подтвердить, что я Луи Шарль Французский, герцог Нормандский... взял в жены Элизабет Матильду Тремэн перед Богом и перед людьми.

Некоторое время Тремэн чувствовал себя настолько ошеломленным, что придержал Сахиба, чтобы конь пошел шагом, и погладил его по шелковистой шее. Его задумчивый взгляд устремился к церкви Сен-Ва и старому кладбищу, где вечным сном спали его предки по материнской линии. Там лежал его дед, Матье Амель, которого Гийом знал лишь по рассказам матери. Что думает в своем вечном покое старый солевар, видя, как его кровь честного, достойного и смелого человека, верного Богу и королю, соединилась с кровью этого самого короля? Титулы, которые получила Элизабет вследствие этого неожиданного союза, могли вскружить голову даже пребывающим в раю. Но, несомненно, Матье Амель, как и сам Гийом, думал, что самое важное — это не титул короля, не титул дофина, а титул герцога Нормандского, не имевшего равных для жителей этих мест. Первыми его носили предки-викинги, Роллоны, Роберы и так до Вильгельма, по прозвищу Ублюдок, но ставшего Вильгельмом Завоевателем, перед которым склонилась Англия, побежденная и никогда от этого не оправившаяся.