Книга Святочный сон, страница 82 – Ольга Тартынская

Не приученный к душевным разбирательствам, Горский с трудом понимал себя. Еще проклятый ожог не давал покоя. Отчего жизнь потеряла для него всякую притягательность? Куда исчезла радость его простого, незатейливого бытия? Князь не терпел положений, которых он не мог разрешить. Теперь он оказался точно в таком положении. Исцелить ожог было нечем. Горский хандрил.

Рассказывая приятелю о событиях в доме Мартыновых, князь переживал мучительное раскаяние и не заметил волнения Коншина при имени Сашеньки. Скрывать его теперь не имело смысла: вся Москва говорила о семействе Мартыновых и проделках мнимого учителя.

Выслушав приятеля, Коншин не мог взять в толк, что так терзает князя.

— Помилуй, затея не удалась, однако все счастливо разрешилось да еще с выгодой для тебя! Чего ж тебе еще? А может статься, ты оставил сердце возле прекрасной Мартыновой? - он бросил пытливый взгляд и тотчас отвел его.

— Да пойми же! - горячился князь. - Я был выставлен совершенным подлецом в их глазах! Как последний шельмец, я тянул с объяснением, не хотел все рушить!

Горский метался по комнате, твердя вновь и вновь:

— Мне не дали даже оправдаться, выразить сожаление! Кто я теперь для Мартыновых? Низкий обманщик, интриган, подлый волокита. Теперь на пушечный выстрел они не подпустят меня к своему дому!

— Что тебе до них? - удивлялся Коншин, не узнавая друга.

— Ты не поймешь! - отмахивался князь, но тотчас продолжал горячо и скоро: - Я сирота. Рос у дяди. Тот не баловал меня, воспитывал по-суворовски. Одна теплая душа и была рядом: Филипьевна, нянька. Она заменила мне все: дом, семью, матушку... Бывало, приберегала для меня пряник медовый или ватрушку - дядя баловством это считал. Поймает - грозы не миновать. Одна она меня и ласкала, как свое дитя.

Горский перевел дух, налил в стакан мадеры и выпил.

— Когда в возраст вошел, жил в Париже пять лет. Поступил на службу. И пошло: Петербург, казармы, казенная жизнь, высший свет.

Он помолчал, будто силился прогнать ненужные воспоминания.

— А в этом доме... Я вкусил сладость семейственной жизни, познал истинную заботу и подлинное участие, любовь... - он вновь умолк, подозрительно моргая.

Коншин во все глаза глядел на приятеля. При последнем слове он встрепенулся:

— Любовь? Стало быть, красавица все же зацепила тебя? Признайся, брат!

— Оставь этот шутовской тон! - взорвался вдруг Юрий. - Ты не смеешь, не смеешь!..

Коншин удивлялся все более, глядя на взбешенного приятеля. Горский же поклялся не возвращаться никогда к больной теме, но с тех пор им овладел жестокий сплин. Выезды, визиты, опера, французский театр, балы - ничто не развлекало молодого мужчину. Только-то и выгоды, что он сделался знаменит и был всюду зван.

Все дни его теперь были посвящены погоне за забвением. Однако душа по-прежнему ныла, не давая покоя. Что именно силился забыть князь Горский? Если бы ему сказали, что он влюблен, князь расхохотался бы в лицо этому шутнику. Разве можно спокойное, теплое, дружественное чувство назвать влюбленностью? Да, он признавался себе, что Соня сделалась необходимой, самой важной частью его жизни. Однако его влекло к ней как к сестре, матери или душевной подруге... Где же страсть, сладостное волнение, телесное томление, вожделение, наконец? Возможно ли это влечение назвать любовью?