Книга Триктрак, страница 140 – Ольга Болгова

Вернувшись в свой номер, я изобразила несколько танцевальных па, явно побеспокоив живущих этажом ниже, и, сдурев от облегчения, полезла в мини-бар, открывать который до сих пор избегала, дабы не понести лишние расходы. Откупорив бутылку пива, наполнила стакан и с наслаждением выпила. Заснула рано, слегка пьяная и свободная, но проснулась ночью, в половине третьего. Долго не могла уснуть, думала о прошлом, что всегда неотступно шагало рядом, иногда вызывая легкий приступ боли или сожаления, иногда — всплеск радости, оттого что радость была.

В те далекие дни я была больна любовью, и эта болезнь, отъезд, бегство Лёньки буквально сбили меня с ног, уложив в постель на две недели. Я не могла ходить, подкашивались ноги, температура упорно держалась около 38-ми. Встала лишь после того, как подруга Лёля, усевшись на кровать, открыла коробку с нардами. «Поиграем?» Я нажала на потайную панельку и, достав записку, протянула изумлённой подруге.

Дорогая моя!

Ничего не бойтесь, любите и будьте счастливы,

пока живы.

Вашъ С.

«Кто этот С? — спросила она. — Смолич из прошлого, небось?» — добавила, улыбнувшись.

Я читала и перечитывала записку из прошлого, словно адресованную мне. Нашла листок с рисунком и автографом Смолича «Девушке, проливающей кофе», и мне стало легче, словно слова помогли избавиться от тяжёлой гнетущей пелены.

Я обнаружила, что жду ребенка, когда моей беременности шел уже третий месяц — по неопытности не сразу поняла, что происходит со мной. Ждала писем от Лёни, которые он не писал, ездила в Заходское к Владлену Феликсовичу, который всегда был отчего-то очень добр ко мне. Вероятно, считал, что я стала бы хорошей женой его племяннику, если бы всё сложилось.

А потом родилась Маша, черноволосая, синеглазая, потрясающе похожая на отца. Друзья помогли мне выбить отдельную комнату в общаге, где я растила дочь, писала, потом защищала диплом, в общем, жила. Я перестала ждать писем, и не сообщила Акулову о рождении дочери, загнала свою болезнь в самое нутро и закрыла на замок. Закрыла так, что не смогла открыть, когда он приехал следующим летом и пришёл ко мне, повзрослевший, богатый, предложил руку, но не сердце — так думала я тогда. По молодости, по дурости, из-за обиды и недоверия он показался мне не тем, чужим, и я не простила его, да он и не просил прощения. Он уехал, присылал переводы и даже письма, короткие, ни о чём. Но больше мы не встречались. Долгое время я так и жила, запечатанная, сравнивая встречавшихся на пути мужчин с Лёней Акуловым. Они не выдерживали сравнения. Он остался во мне, да и рядом — живым напоминанием.

На следующий день я добралась до интернета и написала письмо дочери, без подробностей, бодрое и позитивное. Затем, приобретя карту, отправилась в Лондон. Купила билет туда и обратно, села в поезд на станции Площадь Воина и через полтора часа оказалась на вокзале Чаринг-Кросс, вспоминая несравненные романы Агаты Кристи, в которых столь часто упоминаются лондонские вокзалы. Отсюда, из центра Лондона, вышла на Трафальгарскую площадь, где, запрокинув голову, пыталась разглядеть фигуру адмирала, вознесенного над городом; послушала, как шумят струи фонтана, поднялась по ступеням Национальной галереи. С площади двинулась по знаменитой улице Уайтхолл, навстречу башне Большого Бена, что виднелась вдали. Полюбовалась готикой зданий Парламента и Вестминстера, усыпальницы королей и знаменитостей. Сверившись с картой, повернула в сторону парка Святого Джеймса, пообщалась там с утками и прочей живностью и вышла прямо к Букингемскому дворцу. Здесь постояла у памятника королеве Виктории, думая об обломке алмаза, похищенного Томасом Каллиганом, и не доставшегося семейству Виндзоров. Добралась до Сити и сходила в Тауэр. Изрядно устав от ходьбы и впечатлений — да и недавнее сотрясение давало о себе знать — съела пиццу в попавшейся на пути пиццерии, вернулась на вокзал и, спустя полчаса, сидела в поезде, уносящем меня обратно в Гастингс.