Книга Младший брат, страница 35 – Салтанат Бодыкова

Слезы пролились, проделав мокрые дорожки на щеках. Он медленно повернулся и пошел из юрты. Лишь за порогом, догнали его слова, одного из гостей.

— Оу, Токе, не каждый из простых смертных так может рисовать. Быть может, сам Всевышний и наделил вашего сына этим даром.

— Да, Токе, вы несправедливы к своему сыну. Сейчас никто, так строго, не чтит Коран. Наступает другое время. Русские убили царя Мыколая, теперь у них другой царь, Ленин. Кто знает, почитает ли этот Ленин Всевышнего. А что, если он безбожник?

Другое воспоминание было связано с охотой. Это было до того, как семья переехала в Асан-Кайғы. Он был уже подростком и отец решил приобщить его к охотничьему ремеслу.

Каждый мужчина должен уметь добыть пропитание для детей. Так сказал отец перед тем, как они вышли к горе, под названием Айыртау.

Поначалу юный Канабек обрадовался предстоящему походу, поскольку охота в его понимании была связана непременно с собаками, лошадьми, гордой птицей беркутом и конечно же, оружием. Но в руках у отца была лишь увесистая дубинка — шоқпар — и пара мешков, а добычей оказались безобидные зайцы.

У подножия горы Айыртау, как объяснял отец, зайцы прячутся под снегом в достаточно глубокой норе, от которой тянется проход, прорытый ими к другой норе — запасному выходу.

Когда они подошли к месту охоты, отец подкинул вверх свой малахай. Пушистое зверье, приняв головной убор за хищную птицу-беркута, в страхе забилось в одну из нор. Запасную нору отец заткнул все тем же малахаем, чтобы зайцы по подснежному коридору не пробрались ко второму выходу. Затем отец сильными руками разрыл первую нору и набил добычей два мешка, предварительно оглушив её шоқпаром.

Единственной опасностью в такой охоте, был лишь случай пробуждения оглушенных зайцев: на спине у отца красовался шрам от укуса четырех, довольно острых, зубов. Охота на зайцев разочаровала Канабека, на что отец, просто заметил.

— Ты не охотник!

Канабек отчаянно ревновал к старшему брату, ведь он с удовольствием ходил с отцом на охоту и тот, похваляясь перед родственниками сыновьями, чаще упоминал Айнабека, в особенности, его охотничьи навыки. И простая детская ревность, уже в зрелые годы, переросла в одно смутное подозрение.

Мысль о том, что он чужой в своей семье, появилась у него впервые, после смерти матери. Сначала он отмахивался от нее, как от назойливой мухи, но она вылезала снова и снова. Вспоминая детство и юность, Канабек, лишь, укрепился в этой мысли: родители ему не родные, но Анашым любила его и он благодарен ей за это, а отец, видимо, не смог скрыть своих истинных чувств к чужаку. Горько было ему на душе, одиноко и тоскливо становилось от таких мыслей. А когда Айнабек вынырнул из небытия, он получил железное подтверждение своим черным подозрениям: отец простил родному сыну то, что никогда не простил бы ему.

На окраине города, в осыпающейся землянке сидели трое: два молодых человека и мужчина, старше их вдвое. Пили крепкий чай из алюминиевых кружек и трепались о том, о сем.

— Ох и заливаешь ты, Жорик, как сивый мерин.

— А это кто?

— Конь в пальто, — захохотал парень, потряхивая светлыми, соломенными волосами.

— А-а, ш-шайтан внутри тебя сидит, Гриша, — нахохлился его заикающийся собеседник, но тут же заискрился от пришедшей ему в голову идеи, — а почему, у тебя и меня нет клички, как у этого.