Книга Младший брат, страница 30 – Салтанат Бодыкова

— То есть, ты, сынок, с оружием в руках, воевал на стороне Гитлера. Потому что власть тебе не угодила. Коран учит нас жить по законам шариата и не проявлять недовольства перед Аллахом и его наместниками.

Слова уходили в пол, но Айнабек был рад, что не видит глаз отца.

— Да пропади совсем, этот шариат. Неужели вы забыли, как мы голодали, как умерли мои братья и сёстры, из одиннадцати детей остались мы с братом. Забыли, как родители ели своих детей, мертвую скотину, как мы варили шкуру верблюда и ели. Вы же сами рассказывали, отец, как в подвале детдома видели очень много мертвых и опухших детей, один мальчик был ещё жив, моргал глазами. И немец сказал правду, пока мы мертвечину ели, наша власть ела досыта. Мы с голода опухали, а Галащекин, шайтана отродье, последнее у нас отбирал. В каждой юрте его проклинали.

Толеутай-ата все помнил, тогда его семья жила в другом месте. Трупы валялись везде, в домах, на улице. Да, он своими глазами видел, эти закостеневшие мертвые тела, которые кто-то поднял и в вытянутые, правые руки каждого вложил записки. Он взял одну такую записку, слова на русском языке. Показал соседу, тот перевел. Там было написано: вот, результат вашей коллективизации.

Он видел столько страшного за всю жизнь, но как истинный верующий, исповедующий смирение перед Всевышним, никогда не роптал на судьбу и уж тем более, не обвинял в этом никого. И власть, в том числе.

— Сынок, не ищи оправданий. Просто признай, ты проявил слабость духа.

— Может я и проявил слабость, но я никого не убивал, отец. А в том, первом бою, я в каждом из советских солдат видел брата и боялся стрелять. И не грабил никого, отец.

— Почему же немцы тебя за это не расстреляли, — усмехнулся Канабек, исподлобья глядя на брата.

— Не знаю, братишка.

— Не называй меня так, ты, предатель.

— Вот как, — разозлился Айнабек, — русский Владимир тебе роднее, чем я, сына его именем назвал.

— Да, а он свою дочь назвал также, как зовут мою старшую. Мы договорились об этом на фронте.

Канабек повернул голову к сидящему, рядом, отцу и спросил.

— И ты, конечно же, его прощаешь?

— Ты же видишь, как он себя наказал, он сошел с ума. Бедный мальчик, как хорошо, что Жамал не дожила до этого дня…

— Хорошо, — согласился с ним Канабек, — Анашым его точно бы простила. Ответь мне, отец, он, по-прежнему, твой любимец.

— Зачем и ты, сынок, рвёшь мне сердце… Я всегда любил всех своих детей одинаково. Я надеюсь, ты, когда-нибудь поймешь меня.

Айнабек переводил тревожно-плаксивый взгляд с отца на брата, не понимая, почему они говорят о нём, как о неживом, как будто его здесь нет и вдруг, рухнув на колени, подполз к отцу.

— Отец, я не служил в легионе, он все врет.

— Кто? — устало обронил старец.

— Этот солдат, Батыр, — он кивнул на дверь, за которой скрылся его однополчанин.

— Здесь нет никакого солдата, сынок.

— Конечно, он ушел, я его выгнал. Аман, позови Батыра.

— Сынок, — Толеутай-ата поднимает голову и смотрит в лицо сына, — никакого солдата по имени Батыр здесь не было и нет.

— Но он же вам, сейчас, рассказывал про легион.

— Это ты, нам рассказал про легион.

— Отец, ну что вы, я сейчас позову его и вы…

— Сынок, сколько лет твоему Батыру, откуда он взялся?

— Ему тридцать пять лет, мы воевали вместе.