Книга Отречение, страница 71 – Алиса Клима

Ларионов вздрогнул оттого, что его кто-то теребил за плечо.

— Служи-ивый, ты, часом, не захворал?

Ларионов поднял глаза. Перед ним был хрупкий старик с аккуратной небольшой бородкой клинышком, в поношенном сером пиджачонке, чистенькой косоворотке и ситцевой кепке, из-под которой торчали у висков седые вихры. На него смотрели из-под сморщенных век проницательные и добрые лазоревые глаза.

— Прости, отец, задумался, – ответил Ларионов напряженно.

Старик присел напротив Ларионова и долго смотрел на него не мигая.

— Эка тебя зацепило, – вдруг сказал он. – Ты откуда будешь?

Ларионов взглянул на старика исподлобья.

— Я начальник лагпункта «Тайгинского леспромхоза», старший майор НКВД Ларионов, – ответил он.

Женщина, сидевшая напротив с девочкой, перестала ломать каравай и с интересом уставилась на Ларионова. Старик ухмыльнулся в усы, пригладил бородку и стал доставать из котомки завернутые в полотенца продукты: хлеб, сало, лук, вареные яйца, варенье и мед.

— А я вот к дочке в Москву еду, – сказал старик довольно. – Лукьяном меня зовут. А так я – Лукич. А что, сынок, за встречу нальешь деду?

Лукич достал пару кружек из мешка и поставил на столик. Ларионов усмехнулся и вынул из своей сумки новую бутылку армянского коньяка – он взял с собой парочку из запасов, поскольку всегда предпочитал коньяк другим спиртным напиткам.

— Эх ты! – хмыкнул Лукич, разглядывая изящную тару. – Что за диковинка такая?

— Мать моя калган настаивает. Так вот – точь-в-точь, как енто, – засмеялась баба, сидевшая с девочкой.

— Это коньяк, – сказал Ларионов и протянул сахар девочке.

— Ты давай, служивый… как тебя, говоришь, по батюшке? – Лукич сунул Ларионову бутылку коньяка и махнул рукой.

— Григорием зовут, по батюшке – Александровичем.

— Так вот, – весело сказал Лукич, – Григорий Александрович, милый человек, ты не обессудь, но зелье свое ты для почтенной публики прибереги. А у меня что поснадобнее по случаю имеется.

Лукич достал из лукошка, которое поставил под полку, двухлитровый пузырь самогона, торжественно водрузил его на столик и гордо окинул взглядом соседей.

— Ну, голубки́, доставай, у кого что есть, будем знакомиться. Путь долгий, так и веселее будет. Верно, Григорий Александрович?

Ларионов лениво улыбнулся и кивнул.

— А мне всё плесните своей бадяжки для пробы, – быстро заговорила баба и протянула кружку. – Где еще такого нальють!

Ларионов открыл коньяк и налил грамм пятьдесят.

— Ой, – прищурилась баба. – Чего, служивый, скромно-то так?

Мужчины засмеялись.

— Да ты гляди, чтоб тебя с этого не развезло, – забасил мужик, сидевший возле Ларионова. – Дура она у меня. С дитем едем, смотри, как бы худо не было. Антон Степанович я, а баба моя – Люба. А то дочурка наша – Дуняша.

Он подал большую натруженную руку Лукичу, а потом Ларионову.

— Ну, вот и до́бро как! – обрадовался Лукич. – Вот и за знакомство, значить.

Он налил полные кружки мужикам и себе. Они чокнулись и выпили. Люба уже стала доставать из корзины еду, как Ларионов остановил ее и выложил на стол харчи из мешка.

— Приберегите, Люба. Вам еще долго ехать, у вас девочка, а я один. Мне ничего не нужно, – сказал он.

Лукич внимательно смотрел на Ларионова.

— Ишь ты! – Антон Степанович, широкоплечий, усатый мужик с добрым, простым лицом, полным и цветущим, взял консервную банку и стал вертеть ее в руках. – Вот что нынче вам, служивым, полагается.