Онлайн книга «Отречение»
|
— Клава, как я? Клавка взяла Ирину за плечи. — По правде сказать, баба ты красивая! – одобрительно улыбнулась Клавка. – Гляди, Ирка, совсем с ума сведешь нашего майора! — Ох, и глупая ж ты, Клавдия! – засмеялась Ирина, все еще терзаемая мыслями о вчерашнем вечере и его решимости уехать. — Глупая, зато дело толкую! — Клава, – призналась Ирина, – я сильно волнуюсь. Клавка залезла за занавес и вытащила оттуда фляжку с самогонкой, припасенной ею заранее «для куражу». — Ну-ка, хлебни, через минуту тебя можно будет в бой вести! Ирина хлебнула – и много; внутри все горело. Она почувствовала, как действительно через минуту тепло уже охватило все ее тело, и дрожь прошла. Клавка подмигнула. Частушечники ушли за кулисы под отчаянные аплодисменты, улюлюканья и громкий протяжный свист. Ирина вышла на сцену с гитарой и села на табурет, поставленный для нее Кузьмичом. Она не могла смотреть на Ларионова и все еще чувствовала, как багровеет от смущения. — Эту песню я сочинила на этапе, – сказала она робко. — Иришка, спой от души! – крикнул кто-то из мужиков в зале. Ирина стала перебирать струны, привыкая к гитаре и настраивая ее. Она смотрела на свои обветренные руки с обломанными, неопрятными ногтями, но мысли ее были уже далеко. Она никогда не была так счастлива, как теперь. Ирина мечтала на этапе донести эти стихи до того, кому они будут понятны, и это стало возможно. Неважно было теперь, каков будет исход ее судьбы в лагере. Она чувствовала, что сейчас происходит важнейшее в ее жизни. Колеса стучат, сообщая мне срок Разрыва с тобой без возврата. Откуда, скажи, этот выпал нам рок? Чуть-чуть – и захлопнутся врата За мной. А где ты? Смотришь ли в небеса? Там птицы, рассвет обгоняя, Домой прилетят, и весны голоса Я с ними тебе отправляю. А где-то осталась былая весна, И я тебя в ней вспоминаю. А мне эта комната стала тесна… А мне эта комната стала тесна… Я имя свое забываю. Как сложно порою счастье догнать: Мой поезд, ты медленный очень. Усну на коленях чьих-то опять И вспомню тебя между прочим. А крыша вагона исчезнет на миг, И будет лишь ясное небо. Но в нем Михаила испытанный лик Пророчит нам порцию хлеба. Забыты свобода и ты вместе с ней, Как это холодное лето. До дна эту чашу ты выпить успей. До дна эту чашу ты выпить успей. И выброси в снег ее где-то. Из осени в зиму умчат поезда: Погода судьбе – не помеха. В окошко сквозь дымку светит звезда, Как в жизни последняя веха. Качает вагон, как мать колыбель, Чтоб дети забыли о боли. Но уж за окном мохнатая ель… Мы тщетно мечтали о воле. А где-то твой запах и бережность рук Остались со мной незабвенно. Ты ходишь по свету, любимый мой друг. Ты ходишь по свету, любимый мой друг! Ты ходишь по свету, любимый мой друг… Я где-то исчезну, наверно… наверно… наверно… Последние переборы затихли, и в зале тоже было тихо. Ирина решилась взглянуть на заключенных, потом не сдержалась и посмотрела на Ларионова. Он сидел, опустив глаза, и казался напряженным. Ирина заметила только сейчас в дальнем ряду Анисью. Она плохо видела ее лицо, но ей показалось, что оно было заплакано, и подумала, что следует узнать у Анисьи, что произошло. Когда вернулся Грязлов, Ирина тоже не заметила. Он теперь сидел недалеко от входа чуть позади Ларионова, а не на первом ряду. |