Книга Отречение, страница 16 – Алиса Клима

— А чего ж не доложить?

— Иди! – воскликнула Вера. – И еще скажи… нет, ступай. И молчи, что я тут!

Кузьмич взял шапку и побрел к Ларионову. Вера подумала, как прекрасен был Кузьмич. Без игры, создания значимости своей он просто согласился, в сущности, положить свою голову на плаху. Так просто, как многие простые русские солдаты всегда и в бой шли, много не раздумывая, не обсуждая тонкости дела и возможные последствия, а потому, что это был естественный образ их жизни и мышления.

Ларионов не спал. У изголовья его горела керосинка. Свет падал на левую, неповрежденную сторону его лица, и Кузьмичу казалось, что Ларионов совсем не изменился.

— Кузьмич, зачем приехал? Я же просил не ездить каждый день без дела, – сказал он медленно и приглушенно. Ему было больно говорить из-за подвижности лицевых мышц. Морфин последние пару дней стали колоть меньше и реже, чтобы не вызвать зависимости, и он чувствовал боль при каждом движении.

По тому, как мялся Кузьмич, стоя у кровати, Ларионов почувствовал, что дело было.

— Что там за шум у Пруста? – спросил он, стараясь разглядеть Кузьмича, но не в силах повернуть голову.

— Да тут вот какое дело, Григорий Александрович, – процедил Кузьмич. – Вы уж делайте, как знаете, да только Анисью, значить, Фролову из Новосибирска приказали за поджог к стенке поставить. Утром расстреляют.

Ларионов в порыве дернулся, но не смог шевельнуться.

— Грязлов? – спросил он.

Кузьмич промолчал. Ларионов лежал несколько секунд, обдумывая что-то.

— А она… замешана? – спросил вдруг он.

Кузьмич затоптался на месте, как старый тяжеловоз.

— Чего? – промычал он.

— Она здесь? – спросил уже прямо Ларионов.

— А почему ей тут быть? – насупился Кузьмич.

— Потому что она всегда там, где ей быть не надо! – не выдержал Ларионов и тут же замер от боли.

Кузьмич смотрел под ноги, не желая лгать, но и не имея права теперь говорить правду.

— Дай бумагу, – приказал Ларионов. – Это должна быть моя рука.

Кузьмич принес лист бумаги и ручку. Он подложил дощечку так, чтобы полулежачему Ларионову можно было что-то нацарапать. Ларионов побелел от боли, но, взяв перо, слабой рукой написал: «Расстрел Фроловой А. М. отменить за отсутствием прямых улик, дело передать на дальнейшее расследование» – и поставил подпись, дату и время.

— Поспеши, – сказал Ларионов. – И ей не давай лезть на рожон! Она никого не слушается…

Он снова замолчал от боли.

— Да, все выполню, Григорий Александрович, – промолвил Кузьмич, понимая все, о чем просил Ларионов.

Кузьмич вернулся в кабинет Пруста с бумагой. Вера вскочила и быстро пробежала глазами по короткому тексту.

— Отчего же на дальнейшее расследование?! – воскликнула она. – Фролову надо отпустить. Она неповинна!

— Он не мог, – сказал Пруст, сжав руку Вере. – Машина запущена. Это все, что он сейчас в силах сделать.

Вера опустила голову. Она поняла. Быстро простились и сели в сани. Пруст кивнул Вере, а Марта долго махала рукой, как она это всегда делала по привычке – как бы прощаясь с каждым навсегда.

Сани несли их обратно в лагерь, и Вера думала только о том, чтобы успеть. Она не чувствовала ни мороза, ни ветра. За пазухой у Кузьмича было спасение Анисьи, и только это имело сейчас важность. Каждая спасенная жизнь в этих лагерях имела большее значение, чем все стройки страны.