Книга Отречение, страница 136 – Алиса Клима

Вера сидела на полу, поджав колени, и смотрела в одну точку. Она немного дрожала и была бледна. Губина приблизилась к ней и растерялась. Она в нерешительности стояла, широко расставив ноги с крупными лодыжками.

— Александрова, – промолвила она нервно. – Ты чего тут сидишь? Тебя охра уже по всему лагерю ищет. Поверка скоро – марш в барак!

Вера беспомощно посмотрела на Губину, и дрожь ее усилилась. Губина подсела к ней и затеребила ее за плечи.

— Ты чего?! Плохо тебе, что ли? Вот черт-те что!

Губина озиралась, словно ища подмоги.

— Александрова! – не выдержала она. – Ты чего?

Вера схватила Губину за запястье. Руки ее были холодны.

— Люба Степановна, – вымолвила она. – Помогите!

Вера странно дернулась вперед и, впившись руками в юбку Губиной, затряслась от рыданий.

— Я больше так не могу! Не могу! Я не знаю, что делать! – закричала Вера.

Она подняла на Губину лицо, не в силах раскрыть ей причины своего горя.

Губина схватила ее за плечи.

— Да ты что?! Прекрати немедленно, Александрова! Прекрати, слышишь? Возьми себя в руки. Что за девка малахольная!

Вера прижалась к Губиной, как прижимаются дети к матери, без стеснения и сомнений, а Губина, сама дрожа от волнения, неловко, но сильно сжала ее голову и повернула к себе, чувствуя, как на ее глаза тоже навернулись слезы.

— Хватит, слышишь! Жив он, жив, – порывисто сказала она. – Жив и на пути домой.

Губина только видела глаза Веры – большие, испуганные, мерцающие.

— Жив, – прошептала Вера и вдруг как-то обмякла. Она не лишилась чувств, но не могла шевелиться и только сильно тряслась.

Губина быстро сняла свой поношенный блейзер, прошедший с ней пять лет лагерей, и накрыла им Веру.

— Дура, вот дура, – бормотала она, машинально покачивая Веру в объятиях. – И откуда вас таких везут? – негодовала Губина, незаметно утирая собственные слезы.

Потом она достала маленькую бутылочку из-под валерианы из кармана пиджака и быстро влила Вере в горло водки.

— Так-то лучше, так-то лучше, – молвила она речитативом.

Вера всмотрелась в Губину, взяла ее ладонь и поцеловала. Та растерянно вырвала руку, словно ее обожгли.

— Дура ты, Александрова, чтоб тебя волки зимой в лесу съели! – рявкнула она, и Вера вдруг рассмеялась, а с ней и Губина.

Ларионов был жив. Губина утром еще получила распоряжение от Грязлова подготовиться к возвращению начальника. Несколько дней назад Ларионов отправил телеграмму, что выезжает из Москвы, и мчал в поезде до Новосибирска.

На одном из очередных застолий он, не в силах более терпеть, спросил при возможности у Берии, что ему делать – лагерь находился без командира уже долгое время. И совершенно неожиданно Берия ответил, что он может ехать завтра и получит дальнейшие указания через Туманова. Ларионов едва сдержал ликование, переспросив Берию, не стоит ли ему еще задержаться. Тот со своим обыкновенным оттенком садизма сказал, что передумал и оставит Ларионова еще на месяц в Москве, на что Ларионов ответил «так точно», после чего ему было разрешено ехать.

Только когда Ларионов сел в вагон и поезд зашипел, толкнулся и, медленно покачиваясь, стал отъезжать от Ярославского вокзала, он почувствовал, что хочет всех расцеловать и обнять; весь мир казался ему прекрасным и необыкновенным. Он, в противоположность своему настроению на пути в Москву, был радостным и возбужденным; говорил с людьми и получал от этого удовольствие. И только на подъезде к Новосибирску его снова охватило уныние.