Книга Вера, страница 168 – Алиса Клима

— Вы будете смотреть прогон? – спросила она, и Ларионов тоже заметил, что Ирина угадала фальшь. Она его слишком хорошо знала, слишком близко чувствовала. От этого сердце его сжалось от тоски, и он помрачнел.

— Я не смогу, – вдруг честно сказал он. – Я должен подумать над одним важным делом.

— Хорошо, – тихо сказала Ирина, и от Ларионова не ускользнул ее померкший взгляд.

Она казалась сейчас такой нежной и уязвимой. Ему хотелось завыть. Хотелось броситься к ее ногам и признаться во всем этом безумии и молить ее спасти его. Но он продолжал сидеть в оцепенении, как загипнотизированный этим коротким, влекущим и одновременно страшным текстом, и бесцельно вертел пальцами карандаш.

Ирина повернула к выходу. Он слышал, как за ней тихо затворилась дверь в хату, и потом смотрел через окно, как ровной походкой она прошла мимо с особенно выпрямленной спиной.

Ларионов с яростью бросил карандаш на стол.

Как только Ирина ушла, он снова стал метаться по дому. И что же теперь было делать? И как было не ехать?! Он так долго ждал этого дня. Всю жизнь! А как ехать?! Как?! Он вдруг неистово захотел Ирину; захотел ее немедленно и безудержно.

Ларионов к вечеру почувствовал, что близок к помешательству. Он вдруг позвал Кузьмича и совершенно неожиданно сообщил, что завтра утром его надо свезти в Новосибирск и что ему необходимо срочно съездить ненадолго в Москву, словно слыша свой голос со стороны. Будто кто-то диктовал ему эти слова, а он покорно их повторял. Но то был не он.

Кузьмич топтался и понимающе кивал, не говоря ни слова, но Ларионову казалось, что Кузьмич осуждает его. Он судил его своими молчанием и покорностью. Судил, как Ирина, смирением и тишиной!

— Что ты так смотришь?! – не выдержал Ларионов.

— Да я-то что? – закряхтел добродушно Кузьмич. – Коль приспичило вам, так чего ж не ехать?

— Ты о чем?! – взорвался Ларионов. – Я не волен выбирать! Слышишь, не во-лен!

Кузьмич мял шапку и соглашался, кивая косматой седой головой.

— Коли не вольны, то и нечего смутьянить, – спокойно говорил Кузьмич.

— В восемь и тронемся! – рявкнул Ларионов. – И не суйся ко мне с советами!

Что происходило с ним? Он давно уже не чувствовал себя так плохо. Тело ныло и ломило. Его мутило. Он не чувствовал членов, не слышал своего дыхания, словно оказался в чужом корпусе, внутри которого был тягостный, глухой вакуум. Одновременно в нем нарастали ярость и тревога.

Просидев еще с полчаса за рабочим столом, Ларионов гаркнул на весь дом, и в кабинет тут же прибежала Федосья.

— Позови Ирину! – приказал Ларионов, и Федосья помчала в барак, на ходу перекрестившись.

Уже через несколько минут Ирина снова стояла перед ним. Ларионов почувствовал и жуть, и боль, увидев ее лицо. Ирина была словно окаменевшая статуя. Ничего не осталось от ее утреннего задора там, у актового зала, когда она с такой лаской смотрела на него, благодаря за привезенную постель. Словно не было всех тех месяцев и испытаний, в результате которых между ними наметилась душевная близость.

От мук Ларионов заскрежетал зубами.

— Ира, – вдруг тихо сказал он, по-прежнему избегая смотреть ей в глаза. – Я должен завтра уехать… в Москву.

Она вдруг мгновенно встрепенулась, словно оттаяв.

— Что случилось?! – воскликнула она.

Ларионов опустил голову на руки и медленно, ритмично сжимал волосы, уставившись в стол, словно пытаясь вытянуть на поверхность поверженный мороком рассудок.