Книга Вера, страница 160 – Алиса Клима

К обеду двери заскрипели, и в дом стали входить один за другим члены Комитета. Ларионов увидел потемневшие от пережитого, еще более осунувшиеся лица. Файгельман был похож на высохший стручок французской фасоли: пенсне едва держалось на его тонком носу, выделявшемся из-за дистрофии физиономии. Фимка-бухгалтер не был разговорчив, как обычно, а Клавка казалась непривычно задумчивой. Но Инесса Павловна и Ирина, хоть и выглядели изможденными, источали спокойствие и самообладание.

Ларионов предложил заключенным чая с сушками, что стало уже обыкновением на заседаниях Комитета. Как обычно, Ирина угостилась чаем, но есть ничего не стала.

Ларионов сел во главу стола и выглядел измученным бессонными ночами, спиртным и дурными мыслями. Он молчал, и в комнате только слышался хруст сушек, и за спиной у него тихо напевала под нос Валька, перебиравшая крупу. Ему хотелось сжечь в праведном огне лагерь; нет, ему хотелось взорвать весь мир.

— Григорий Александрович, к обеду гречка с подливкой будет, – сказала веселым голосом Валька.

— Эх, щи да каша – счастье наше! – Клавка потянулась.

Ларионов смотрел перед собой, не понимая, почему все люди продолжали жить так же, как жили прежде: ели, спали, смеялись, говорили, когда ему хотелось выть.

— Однажды, – вдруг сказал Файгельман, обычно немногословный, – я остался дома с дедушкой. Мне было велено читать, но я все не сидел на месте, не слушался, вскакивал, ходил на кухню за ватрушками. А дедушка сидел и молчал, ничего не говорил. Я не выдержал и спросил: «Дедушка, почему родители меня всегда ругают, а ты ничего не говоришь?» Дедушка ответил: «Знаешь, Сема, евреи сорок лет молча ходили по пустыне за Моисеем. Так неужели ж я не могу помолчать час? Сема, терпение – это великая мудрость, и только постигший ее дойдет до конца и будет спасен». Я тогда сел и все прочел.

Ларионов поднял на него глаза, на лице его промелькнуло нечто похожее на улыбку.

— А дедушка не сказал, как ее постигнуть? – спросил он.

— А как же, – робко улыбнулся Файгельман. – Чтобы дедушка сказал «А» и не сказал «Б»? Он сказал, что не надо думать о времени и о будущем; надо понять, что ценен только тот миг, в котором ты находишься в данную минуту. И этой минуте надо отдавать все свои силы. Путь к истине состоит из скучных и порой трудных обыденных шагов.

— А как же будущее? – спросила Клавка.

— Будущее, – задумался Файгельман, поправляя пенсне, – это, судя по всему, – надежда.

Ларионов проглотил ком в горле и продолжал пристально и с горечью смотреть на Файгельмана. Но все знали, что необходимо было пройти через это испытание. И горечь от этого испытания могла стать разочарованием, а могла превратиться в опору.

— Ух ты! – выдохнула Валька. – Жалко, я с вашим дедушкой не была знакома, а то бы я столько глупостей не наделала! Хорошо быть умной, ей-богу!

— И хорошо уметь держать язык за зубами, – заметил Ларионов, криво улыбаясь.

Валька насупилась и принялась шуметь крупой.

— А что я? Я – ничего… В кои-то веки проняло, Григорий Александрович, а вы крылья махом рубите сплеча! – пробурчала она, и заключенные тихо засмеялись, словно стыдясь способности улыбаться и продолжать жить.

— Значит, надежда, – протянул Ларионов. – Именно она, полагаю, вас сегодня ко мне привела.