Книга Вера, страница 155 – Алиса Клима

Ларионов сел на табурет у койки и взял Анисью за руку.

— Как же я мог? – промолвил он. – Я говорил с Прустом: он считает, что ты вне опасности.

Анисья медленно моргала.

— Видишь, как получилось… – Ее пересохшие губы слегка затряслись. – Вернись ко мне, Гриша. Нет мне жизни без тебя…

Ларионов смотрел на нее с грустью и жалостью.

— Я не могу, – тихо произнес он и запнулся, не зная, что еще добавить.

Анисья часто задышала.

— Почему? – Из ее глаз покатились слезы.

Ларионов был напряжен и искал нужные слова.

— Тебе не стоит так волноваться, – сказал он тихо.

— А я хочу знать…

Анисья отвернулась. Ларионов долго молчал, решая для себя, говорить ли Анисье правду. Потом он все же решил сказать, чтобы положить конец ее мучениям.

— Я не люблю тебя, – вымолвил он не без усилий.

Анисья резко повернулась к нему и сжала его руку.

— А ты и раньше не любил. Не любил, Гриша! А все был со мной…

— Не могу я так больше, понимаешь, не могу! – не выдержал Ларионов и поднялся.

— Учительницу любишь… – покачала головой Анисья с горькой усмешкой, и Ларионов вздрогнул от этих простых и ясных слов.

— Это никого не касается, – отрезал он.

— Дурак ты, Гриша, – сказала Анисья с прежней надменностью. – Она тебя использует. Ты кругами ходишь возле нее, монахом скоро станешь, а она от тебя нос воротит!

— Замолчи! – сорвался Ларионов.

— Не нужен ты ей, – продолжала Анисья, приподнимаясь на одном плече. – А я тебя всю жизнь любить буду! Она на тебя свысока глядит – думаешь, я не вижу? А мы с тобой одного поля ягоды…

Ларионов бросил на нее усталый и тоскливый взгляд и вышел.

Он вернулся в лагерь и прямиком прошел в свою хату. В амбаре достал глиняный кувшин, запрятанный за коробками, и извлек из него бумаги. Вчера, когда Ларионов разговаривал с Паздеевым, он поручил ему найти списки. Паздеев нашел и принес их с дровами. Теперь, когда комиссия уехала, Ларионов хотел узнать имена тех, кого комиссия приговорила. Списки были неполные – где-то была оторвана половина листа, где-то размазались чернила. Но в целом переписанный рукой Грязлова начисто в алфавитном порядке список был понятен. Черновики энкавэдэшники, конечно, сожгли – они предпочитали не оставлять следов, притом что любили все документировать.

Ларионов сразу же перешел к фамилиям на «А» и выдохнул с облегчением, не найдя фамилию «Александрова». Но в списке были Инесса Биссер и Файгельман. Ларионов стал сравнивать список погибших и список тех, кто подлежал уничтожению. Скобцев, например, застреленный одним из первых, в списке не значился, как и Варвара-бригадирша, как и Лариса Ломакина; зато значилась Баронесса, которую и так убили. Иногда сердце его падало, завидев знакомое имя. Он поймал себя на том, что выискивал в расстрельном списке имена Польки, Клавки и других людей, с которыми он сблизился в последнее время, но их там не было. И, главное, была жива она!

Ларионов отметил для себя, что в списке было мало законных оснований, и это свидетельствовало о том, что его формировали не без участия Грязлова. Большое количество стариков и людей, менее пригодных для «общих работ», указывало и на прагматичность составителей.

Ларионов бросил список в тлеющую печь и смотрел на догорающие клочки бумаги со смертоносным приговором. Он все думал о горе: про убитых людей, складированных, как замороженные мясные туши, на заднем дворе.