Книга Вера, страница 123 – Алиса Клима

Они продолжали идти, удаляясь от лагеря, и Ларионов с неожиданной радостью видел, как менялось лицо Ирины, очарованной и взволнованной от обретенной, хоть и ненадолго, свободы и волшебства русской зимы. Ирина посмотрела на него беспомощно.

— Почему мы здесь?

Ларионов чувствовал, как горечь после разговора с Ларисой постепенно сменялась в нем на радостное напряжение.

Они говорили о стройке и подготовке к концерту, и через километра два вдруг свернули влево с дороги и шли между пихт и берез, неспешно, словно на прогулке по Александровскому саду, а не в лесу за воротами зоны. Снега еще выпало немного, и можно было пробираться без усилий. Зона давно исчезла из вида, и Ирина почувствовала, как ее охватил трепет от окружавшего их покоя.

— Я не хотел говорить в лагере, – сказал он честно. – Я никогда не могу почувствовать там уединения, даже в своем доме.

— Для чего же уединяться? – спросила она, но он заметил, что в ее голосе не было неприязни, скорее легкая озабоченность.

— Я хотел поговорить с тобой… о Ларисе Ломакиной, – промолвил он нерешительно.

— Что с ней?! – встревожилась Ирина.

— Ничего страшного, скорее наоборот, – ответил Ларионов с улыбкой. – Она в положении, и скоро у нас родится малыш.

Ирина почувствовала, как сердце ее забилось и сжалось от тоски: то, с какой нежностью он произнес эти слова, и то, где он это сделал и какие слова подбирал, вызывали на поверхность сердечность. Она старалась не оказываться с ним наедине, оттого что боялась почувствовать к нему нежность. Ирина словно противилась естественному чувству, одолевавшему ее постепенно. Это было чувство симпатии к нему и сопричастности к его чаяниям. Ларионов заметил ее замешательство.

— Ты рада этой новости? – спросил он, заглядывая ей в глаза.

Ирина не решалась смотреть на него.

— Я рада за Ларису, но ее мужа убили, – она запнулась, – казнили. И она сильно подорвала здоровье на лесоповале.

Ларионов с грустью пожал плечами.

— Я знаю, – сказал он тихо. – Но ничего не могу с этим поделать. Лариса слишком долго скрывала от всех свою беременность.

— Что же вы хотите от меня? – спросила Ирина с нетерпением.

— Я хотел попросить тебя опекать ее. По стечению обстоятельств начальство из Новосибирска попросило меня восстановить библиотеку, – говорил он, комкая слова, по чему Ирина поняла, что он лгал. – Она этим займется, а там и роды весной. Отправим ее в Сухой овраг к Прусту, там разрешится и побудет какое-то время… да, какое-то время…

Ирина заметила, что он говорил обо всем во множественном числе, словно для него было непререкаемо и очевидно, что беременность и роды Ларисы были теперь их совместной обязанностью. Это вызывало в ней невольную улыбку. Но она заметила и другое. Его слова о том, что Лариса там побудет какое-то время, были сказаны как-то странно. Ирина чувствовала, что он думал о чем-то серьезном, но не мог пока оформить эти мысли в ясную идею.

— И потом, – вдруг сказал Ларионов с редким воодушевлением, – я подумал, что тебе было бы приятно со мной прогуляться.

— Не могу понять, что вас натолкнуло на такое предположение? – язвительно заметила Ирина.

— Мне всегда казалось, что мое общество приятно для изысканного слушателя, – ответил он, и прежде чем Ирина вспыхнула, она увидела его ироничную кривую усмешку с едва уловимой грустью в глубине глаз, и отвернулась, не в силах скрыть собственную улыбку. Все же он был неисправимым прохвостом в ее глазах.