Книга Вера, страница 119 – Алиса Клима

Паздеев серьезно смотрел на Ларионова.

— Хорошо, товарищ майор, – ответил он как-то сострадательно, но искренне.

— Отчего тебя зовут болваном Грязлов и другие в Охре? – спросил он, понимая нелепость своих вопросов, но не в силах говорить с Паздеевым о человеческом, то есть о том, что его на самом деле волновало.

— Не могу знать, товарищ майор, – четко ответил Паздеев, но Ларионов заметил, что в глазах Паздеева просквозила какая-то жалость, или ему так казалось оттого, что он сам к себе ее почувствовал.

— Ты и впрямь создаешь впечатление не очень умного и шустрого парня, – сказал Ларионов, желая уязвить Паздеева и этим вызвать на разговор.

Паздеев немного опустил глаза, а в голове его все выстукивало: «Аптека, улица, фонарь…» Ларионов внимательно смотрел на этого юношу с красным большим добрым ртом и ясными синими глазами.

— Ты сегодня патрулировал зону, – вдруг сказал он. – Я видел тебя из окна у первого барака. Что там происходило?

Паздеев густо покраснел, и шея его пошла пятнами.

— Они говорили о смерти Рахович, – тихо сказал он.

— И что же?

Паздеев смотрел прямо в глаза Ларионова, все еще красный от стыда и волнения.

— Они жалели ее и говорили, что как ни крути, а Пруст все сделал, чтобы ее спасти…

Ларионов изучал его лицо, но Паздеев смотрел на него прямо, не опуская глаз, и краснота его постепенно стала спадать.

— Выпей и иди на вахту, – сказал наконец Ларионов, наливая Паздееву в стопку водки.

Он знал, что Паздеев ему лгал. Паздеев выпил и слегка наморщился.

— Разрешите идти, товарищ майор? – обратился он громко.

— Иди, – нехотя ответил Ларионов, провожая его взглядом и улыбкой.

Несколько дней в лагере было затишье. Условившись с Федосьей, заключенные взяли с нее слово не обсуждать с Ларионовым идею о создании мемориала. Они понимали, что не стоит слишком рассчитывать на молчание Федосьи, но уповали на ее собственный страх. Федосья теперь как бы была с ними заодно в этом деле.

До праздника оставалось три недели, и все были поглощены последними приготовлениями. Губина сетовала на то, что заключенные, вовлеченные в процесс подготовки праздника, расхаживали по зоне безо всякого контроля. Они носили голубые повязки на руках, чтобы Охра каждый раз их не останавливала и не обыскивала. И тут же появились новые голубые повязки и у других заключенных. Под прикрытием голубых повязок ходили из барака в барак, выходили из бараков по любой надобности, передавали повязки, уверяя Охру, что подменяют кого-то, согласно распоряжению начальства.

На строительстве актового зала была обнаружена пара заключенных, целовавшихся в уединении, словно они прятались в тенистых аллеях парка, а не среди балок на зоне в лютый мороз; оживилась торговля между бараками; все чаще Охра наблюдала «почтальонов», снующих из одного барака в другой с малявами^[25]. Постепенно настроение женщин первого барака стало улучшаться. Все были очень рады, что у них было общее и важное занятие, которое давало им надежду на сохранение рассудка, силы воли и духа на зоне и отвлекало их от гнетущего быта.

Впервые за два месяца сразу трое новеньких получили письма. Губина, отвечавшая за проверку писем, зашла в воскресный день в барак, где хозяйничали и штопались женщины, выкроив время на собственные дела, и стала вызывать одну за другой для выдачи писем. Политзаключенные имели право на переписку раз в квартал, и все очень ждали весточек.