Книга Невеста тирана, страница 53 – Лика Семенова

— Все в толк не возьму, что ей нужно? — Она подошла к раскрытой двери, ведущей на небольшую, залитую солнцем террасу, кивнула на улицу: — Тиранихе? Сеньор Соврано сказал, что она не в себе от горя, но мне так не кажется.

Альба подошла и тоже выглянула. Похоже, сеньора Соврано сидела на своей террасе, отделенной резной каменной решеткой, каждое утро, смотрела на лазурную бухту. Сегодня она что-то читала. На белом мраморе ее траурный туалет казался зловещей кляксой. Будто присела на согретый солнцем камень огромная черная птица с пышным оперением.

Горничная пожала плечами:

— А пес ее знает! Может, ревнует?

Джулия с недоумением посмотрела на нее:

— К чему?

Альба вновь пожала плечами:

— К сыну… А, может, к молодости, к красоте вашей.

Джулия даже фыркнула:

— Да ты что! Ты же ее видела! Ей и годы нипочем не дашь. Все лишь нрав портит. А о красоте и говорить нечего.

Альба нахмурилась:

— Что с того? Как там говорила нянька Теофила: «Годы тряпицей не вытрешь». Они ведь идут, сеньора, ничего не поделаешь. Говорят, уж больно сильно писаные красавицы об этом печалятся. Такие, как наша сеньора Марена. И тираниха, видать, из их числа.

Джулия лишь задумчиво кивнула: что-то было в этих словах. Ведь так и есть — чем ярче красота, тем труднее смириться с ее потерей… А увечье порой может довести до безумия. Ей всегда было интересно посмотреть, какой была в молодые годы нянька Теофила. Конечно, не бог весть, какой красавицей, но вообразить не получалось. С нянек не пишут портретов, не изображают на фресках. Казалось, Теофила уже пришла в этот мир краснолицей грузной старухой, неизменно замотанной в свое белоснежное покрывало. И в груди защемило от желания увидеть ее, обнять, услышать родной голос. От нее всегда пахло кислым молоком. Джулия даже улыбнулась, вспомнив, как воинственно нянька сжимала в красных руках свой узелок перед ее отъездом. Как дрожали слезы в зареванных глазах. Доведется ли еще увидеть?

Альба тронула ее за руку:

— Гляньте-ка, сеньора.

Джулия подняла голову. Альба не сводила глаз с тиранихи. Та отложила свою книгу, насторожилась. И почти бегом, подобрав юбки, к ней семенила Доротея. Альба уже где-то прознала, что та при тиранихе кем-то вроде воспитанницы или камеристки. Толком и не разобрать. Но покои имела свои, тут же, рядом. Статус воспитанницы, по крайней мере, объяснял ее появление за общим столом. Наверняка Фацио не хотел лишний раз спорить с матерью.

Доротея что-то говорила, заламывая руки, рухнула на мрамор и уткнулась лицом в подол своей благодетельницы. Похоже, плакала. Тираниха какое-то время сидела, задеревенев, наконец, решительно оттолкнула Доротею и вскочила на ноги. Кажется, что-то говорила, но что именно, расслышать было совершенно невозможно. Свист ветра, крики чаек, далекий шум разбивающихся о скалы волн не оставляли ни малейшего шанса.

Обе ушли, а Джулия помрачнела. Этих женщин могло расстроить, что угодно, но в голове настойчиво билась одна-единственная мысль — Фацио стало хуже. Эта догадка не давала покоя. Джулия и без того чувствовала себя виноватой, что ушла тогда, оставила его на попечение слуги. Нужно было затаиться, пойти следом, убедиться, что ему не стало хуже. Или хотя бы справиться о его здоровье на следующий день. Ведь это так естественно! Почему она не догадалась? Спросить у него самого или хотя бы у Дженарро, раз он запретил говорить об этом другим! Джулия чувствовала себя так, будто бросила своего жениха, когда он нуждался в помощи.