Книга Перстенёк с бирюзой, страница 74 – Лариса Шубникова

Настя подняла личико к боярину и смотрела неотрывно, все старалась углядеть суть его, какой еще не видала.

— Что? – Вадим прищурился, глядел недоверчиво. – Чумазый?

Настя уж было открыла рот сказать, что лохматый, но смолчала, приметив потаенный смех в серебристых глазах.

— Настёнка, а ведь у меня подарок для тебя, – сунулся за опояску, за долго не мог справиться, все шарил, искал чего-то. – Вот, кольца тебе, – нашел и протянул на ладони два колечка. – Свен уступил. Бери, понравились же.

Настя все смотрела на подарок – небогатый, чудной – и хотела плакать. Поверить не могла, чтоб бо ярый Вадим вспоминал ее, никчемную, думал, чем одарить.

— Благодарствуй, – слезы скрыла, взяла с ладони колечки и улыбнулась светло. – Дай тебе бог.

— Чудная ты, Настёна. От злата отворачиваешься, а такой малости радуешься, – потянулся убрать волосы с ее щеки. – Да и ладно, чем бы не тешилась, лишь бы не рыдала. Видеть не могу, когда плачешь, дурнем делаюсь и злюсь.

— Не видала тебя ни злым, ни дурным, – Настя снова вглядывалась в лицо боярина. – Ты и меня не ругаешь, журишь, да и только. Вадим Алексеич, ты устал за день, вижу. Свести тебя до ложницы? Ты шатаешься, – улыбнулась. – Видно, хорошо тебя Свенельд приветил.

Норов провел ладонью по лицу, будто одурь хмельную с себя смахивал, да прислонился к стене. Огляделся по сторонам, а потом лицом посуровел:

— Да твою ж... – удержался от крепкого словца. – Ты чего тут стоишь? Упасть хочешь? Закут тесный, – взял за руку. – И я хорош, трещу, что сорока, а ты маешься, – прихватил свечку и вывел в сени.

— Держи, – всучил подставок. – Спать иди, ночь глубокая, – и пошагал, качаясь.

На повороте оступился и едва не рухнул, но Настасья вовремя подскочила, придержала, хоть и тяжко стало.

— Сведу, – потянула к ложнице.

Дверь приоткрыла, втянула хмельного в тепло и повела к лавке. Норов и не упирался, шел послушно, только уж слишком прижимался.

— Садись, садись, Вадим Алексеич, – уговаривала.

Норов опять послушался, уселся на лавку и схватился за голову.

Настя глядела, как мается боярин, но улыбалась, сама себя не разумея.

— Тебе подать чего? – склонилась к нему, жалея.

— Себя подай, – глянул прямо в глаза, ожёг взглядом. – Боле мне ничего не надо, – сказал и упал на лавку.

Уснул в мгновенье ока, свесив крепкую руку до пола, а Настя все стояла и глядела на Вадима, все улыбалась, а потом и вовсе прыснула смешком. Но не оставила боярина: стянула сапоги, уложила лохматого на мягкое и укрыла шкурой. Окошко приоткрыла, чтоб слаще ему спалось, да легче дышалось.

Повернулась взять свечу и приметила в уголку на сундуке котейку своего потерянного.

— Вот ты где. Пойдем, согрею, – подхватила пушистого и пошла тихонько к себе.

Утром боярышня вскочила раньше всех: в хоромах тишина, за окошком рассвет да небо синее. Улыбнулась утречку, потянулась сладко и бросилась косу плести. Потом на двор шмыгнула проворной мышкой, повстречала Серого, что караулил ее завсегда, и почесала за ухом:

— Красивый ты стал, лохматый, – улыбнулась, вспоминая. – Как боярин наш.

Вспомнила о Норове и задумалась, зная, что поутру будет ему не сладко. Потому и пошла взять кувшин, чтоб налить похмельному кваса холодного.

Пока на ледник* ходила, пока квасу лила, рассвет уж ярче стал, а улыбка Настина – отраднее. На дворе опять никого, а вот на задворках слышался плеск воды.