Книга Перстенёк с бирюзой, страница 64 – Лариса Шубникова

— По сговору, – Сумятин брови поднял изумленно.

— Стерпелись?

— Не сразу. Привыкала ко мне долгонько, а потом, помню, сено ворошили, запели вместе в один голос. Дурость, конечно, но отрадно стало. С тех пор душа в душу. Я за Алёнку порву, а она за меня горой.

Норов кивнул и вышел в ночь. У приступок остановился, поглядел под лавку, а там кошка с котятами. Один промеж них – лупатый, пушистый – глядел прямо на боярина.

— Ей, видишь, из Порубежного сбежать надобно. Тут ни коты, ни злато не помогут. Ей поп дороже, его любит... – коту высказал, вздохнул поглубже и пошел к своим хоромам.

У ворот замер, но не надолго, а уж потом пошагал к дальнему сараю, зная, что вскоре Настю увидит. Схоронился в закутке, стараясь злобу унять, а потом увидал боярышню.

Шла торопко, прижимая малый узелок к груди. Одежка на ней старая, та, в которой явилась в Порубежное. Ни навесей, ни бус, что покупала тётка по его указу.

Остановилась Настя, будто споткнулась, но потом снова зашагала и вошла в закут, где прятался Норов. Малый свет, что лился из ложни боярина освещал бледный лик Настасьи, причудливо ложился на долгие ресницы, глаза ее бирюзовые глубже делал, краше.

— Здрава будь, – выдохнул. – Что, днем недосуг было гулять? – злости не сдержал, прорвалась окаянная.

— Боярин... – Настя узел обронила, попятилась.

Норов не пустил, прихватил за руку и втянул в тесный закуток:

— Боярин. А ты кого ждала? – шептал, злился.

Она смолчала, только ухватилась тонкой рукой за ворот рубахи, потянула.

— Молчишь? Надо же, и кольцо обронила. Так не печалься, сыскал я, – достал перстенёк и протянул кудрявой. – Бери пропажу. Иным разом думай, кому дарить. Алёшка твой разлюбезный продал его, с долгами расчелся. Что смотришь? В зернь он проигрался, порешил, что ты за него расплатишься, так и вышло.

Настя глаза распахнула широко, качала головой, будто не верила ему. С того Норов вызверился:

— Не веришь? Ему, паскудышу, поверила, а мне нет? Настя, за что? – подвинулся ближе, навис над девушкой. – Что сделал тебе дурного? Обидел? Вся вина моя в том, что полюбил, так разве за то казнят?

Она потянулась взять перстенёк, оглядела его и уронила, потом замерла ненадолго, но уж более не молчала:

— Нет твоей вины, Вадим Алексеич. Если кого и казнить, то лишь меня, – голову подняла и смотрела прямо на Норова, тем и душу его переворачивала. – Прости за нелюбовь. Злишься, так наказывай, слова поперек не скажу, все приму. Алёксея сманила, я виновата.

— Вон как, выгораживаешь? Ответь, люб он тебе? К нему бежала?

— Не к нему, боярин, а отсюда, – прошептала, но глаз не отвела.

Вадим поверил:

— От меня?

Молчала, окаянная, взором своим тревожила! Не снес Норов обиды, зашипел, что змей:

— Ни злата тебе не надо, ни нарядов, ни любви моей. Ему, подлому, доверилась. Настя, он на приданое твое рот разинул, не нужна ты ему, разумеешь?! Признался мне, да схлопотал по ребрам! Гляжу на тебя и хочу догнать ирода и добавить!

Она задрожала, поникла. На миг показалось Норову, что упадет, с того и руку ее крепче сжал, боялся:

— Настя, почему мне не сказала, что хочешь к отцу Иллариону? Сколь раз говорить, не ворог я тебе. Почто обижаешь неверием? – говорил, будто умолял о чем-то. – Хочешь, сам к попу свезу? Или его сюда притащу?