Книга Перстенёк с бирюзой, страница 34 – Лариса Шубникова

— Вои, говорить долго не стану, – боярин поднял руку и гомон утих. – Ступайте, делайте, что должно. О семьях не тревожьтесь, то моя забота. Сберегу. Ваше дело – ворог.

И вроде не сказал ничего, а услышали его, разумели. Настасья поняла – его слова не звук пустой. С того и глянула на боярина иначе, и так, как учил отец Илларион.

Всякий человек о себе мнит разное: богатством кичится, удалью, иной хитростью гордится. Но то все от лукавого, что нашептывает в ухо, гордыней смущает. А каков человек на самом деле, скажут лишь те, кто рядом с ним обретается. Придут ли, потянутся к нему в тяжелый час иль обрадуются его счастью, а может, и своим поделятся? Себя любить может всякий, а вот полюбит ли кто его? Настя разумела, что Норову верят, слушаются: ратные глядели на боярина с почтением, бабы – с надеждой, а детишки – открыв рот.

Сама боярышня смотрела с интересом. А как иначе? Боярин-то чудной, непонятный. Богатства в дому немерено, а он в простом кафтане, в потертой опояске. Если и было что дорогого при нем, так это два меча в справных ножнах: поясной и заплечный. Рукояти толстые, оплетки блестят. Настя по девичеству своему не знала, что за оружие, но догадалась как-то, что мечи непростые.

— Сокол, – шепнула тётка Ульяна. – Такого и на княжий стол посадить не зазорно. Гляди, Настька, каким должен быть муж бо ярый. Не суетится, взором не мечется. Свезло нам к такому хозяину попасть.

Боярышня и вовсе изумилась: редким случаем хвалила Ульяна кого-то. С того и сама чуть погордилась, да не собой, а Норовым. В одном дому жили, один хлеб кусали, а стало быть, почти родня.

— Не красавец, а глаз не оторвать, – Ульяна голову к плечу склонила, разглядывая боярина Вадима. – Крепкий парень.

Настасья и сама оглядела Норова. Высок, статен, широкоплеч. Глаза, что тучи снеговые, волосы густые, борода окладистая стрижена накоротко. Не красавец, то правда, но ведь и с лица воду не пить.

Пока разглядывала боярина, тот снова заговорил – неспешно так, уверенно:

— Подмога будет, в том не сомневайтесь. Река вскроется, смена вам придет. А до того времени жду от вас службы верной, такой, какая и была всегда. За вами Порубежное, об том вы сами знаете. Лиходейства иль лености не спущу, а за хорошее разочтусь сполна, – кивнул и рукой махнул. – Ступайте, храни вас бог.

Отец Димитрий принялся наставлять ратных, говорил да громко, раскатисто! Вои крестились, кланялись, а потом уж шли прощаться с семьями.

Настасья ждала криков, гомона, а того и не случилось. Жены мужей обнимали, матери сыновей крестили. Девки провожали женихов горячими взглядами, да с посулом любовным. И все тихо, будто так и надо, будто не шли родные на заставы под бок к злому ворогу. Вот оно, Порубежное...

Через малое время полусотня уж выводила коней за ворота, а народец провожал. Тут и послышались тихие всхлипы баб, а потом и топот отряда, что уходил на заставу. Следом ворота крепости со скрежетом затворились, крепкие засовы встали в проушины.

Настя и сама всплакнула, жалея ратных, моля за них боженьку. Промеж того и тоску снова почуяла, будто заперли в крепостице и накинули на двери замок, который отпереть никому не по силам. С того слезы потекли сильнее.

— Не печалься, Настасья Петровна, – Тихий голос Алексея и жаркое его дыхание. – Сотня у нас двух других стоит. Все вернутся, – сунул в руку боярышне леденец и отошел, смешался с толпой.