Книга Перстенёк с бирюзой, страница 143 – Лариса Шубникова

Софья говорить-то говорила, а сама чуяла, что смотрит на нее пришлый вой, да так, что шея чешется.

Ласкавая, видно, вздумала оправдываться, но смолчала. А как иначе? Боярышня взглядом ожгла, тем и запечатал рот торговке. Баба кивнула, голову опустила, потом уж отдала вою полденьги и отвернулась.

Софья шагнула уж от лотка, да вой встал поперек дороги:

— Чьих ты? – голос-то глубокий, красивый.

— Тебе что за дело? – боярышня выпрямилась горделиво и глянула в глаза наглому…

Лучше б не глядела! Очи-то черные, блескучие, взгляд такой, что щеки боярышни румянцем полыхнули!

Софья замерла, застыла, да и сам вой чуть обомлел, по всему видно. Так бы и стояли, играли в гляделки, да влезла девка, какую боярышня взяла с собой на торг. Встала меж ними и высказала, глядя на парня:

— С дороги, вой, – насупилась. – Боярышня перед тобой.

Парень сморгнул и уставился на деваху злобно. Та сжалась, потупилась, но не отступила. Софья в тот миг провздыхалась, порешив ответить наглому:

— Не слыхал? С дороги, – и шагнула.

Вой брови изогнул грозно, но с места не двинулся:

— Боярина Вадима дочь? – вопрошал, будто пугал.

— Ты кто таков? – боярышня озлилась. – Как смеешь говорить со мной? Как смеешь не пускать? Ратных клину, что делать станешь?

Парень и бровью не повел, откусил от калача и жевать принялся. Глядел на Софью с интересом, а как прожевал, так и наново спрашивать начал:

— Чего ж злая такая, смурная? Доля незавидная?

— Получше твоей, – Софья оглядела парня с ног до головы, мол, небогат.

Тот ухмыльнулся:

— Злато не в радость, боярышня? – глумился. – Отец твой куда как богат, ты вон в шелка разодета, а не улыбаешься.

— Было б кому улыбки кидать, – Софья шагнула вперед. – Ступай своей дорогой, – обошла наглого и двинулась по ряду.

Пока шла, разумела – коленки дрожат. Видно, с того и обернулась глянуть на воя. Тот про калач забыл, держал его в руке и глядел вослед Софье, тревожил чернючим взором.

Опомнилась боярышня уж в ряду с медовухой, продышалась и увидела Проньку Худого: сидел мужик позади лотка и деньгу считал. Хотела Софья и с него спросить мзды, да раздумала. Ругаться сил не осталось, а все с того, что вой растревожил. Такого боярышня за собой и не помнила, потому и растерялась, и зарумянилась.

Вышла с ряда, встала в сторонке и вытащила из рукава орех – любила лакомство такое более всех других. Разгрызла, откинула скорлупку и захрустела ядрышком. Посмотрела на девку, какая топталась поодаль и стерегла, потом оглядела народец: кто успевал заметить Софью, тот кланялся едва ли в не в пояс. Послед мазнула взглядом по ладьям, каких в достатке стояло у причалов, по рядам со снедью и едва не поперхнулась, увидав давешнего парня.

Чернявый вой стоял недалече и смотрел на нее, прислонясь плечом к столбу торгового ряда. Голову склонял и так, и эдак, разглядывал безо всякого стыда. С того Софья наново растерялась, через миг озлилась и пошла к парню.

— Зачем ходишь за мной? – хотела брови супить, а не смогла отчего-то.

— Знать бы… – вой и сам будто потерялся.

— А не знаешь, так и не ходи… – Софья голоса своего не узнавала – тихий, тряский.

— Так стой рядом и ходить не придется… – парень взглядом опалил. – Орехи любишь?

— Твое какое дело? – ругаться хотела, а голосом будто нежила.