Книга Перстенёк с бирюзой, страница 127 – Лариса Шубникова

— Никифор, – боярыня шагала широко, цепляясь долгим подолом за высокую траву, – ты чего там про Глашку-то обсказывал?

— Про какую? Про Гуляевскую? Какую отправили вон из Порубежного по весне? – Никеша козликом подскочил к тётке. – Вадим Лексеич тогда, помню, сильно побил Лёху Журова и выпинал из крепости.

Настя голову опустила, разумела про какого воя говорил ей Норов. Потом улыбнулась, поняла – ее печалить не хотел, с того и не назвал имени обидчика. Ее, глупую, берёг.

Ульяна сбилась с шага, обернулась на боярышню и огрела тяжким взором:

— Настька, вовек тебе не прощу такого-то позорища, – шипела. – Оговорила Норова, всех взбаламутила, еще и себя наказала до горки. У тебя голова пустая, не пойму? Да и я не лучше! Завтра придет Вадим, так спихну тебя замуж! Чтоб боле не маяться с тобой, заполошная!

— Ульяна Андревна, красавица ты наша, – запел сладко писарь, – почто ругаешь? Вон закат-то какой. Красота вокруг, отрада. Ты не злись, злому человеку завсегда тяжко. Ни улыбнется никто, слова доброго не кинет. Ты уж на боярышню нашу не наговаривай. Как мыслишь, побежала б она безо всякой причины?

Тётка сбилась с шага, встала у крепостной стены и глянула на темное небо с багровой закатной полосой. Вслед за ней и Настасья залюбовалась чудом Господним. Потом уж глаза прикрыла, вдохнула дурман теплой летней ночи и замерла, улыбаясь.

— Гляньте, еще и радуется, – ворчала Ульяна. – Косы-то прибери. Мнится мне, что кудрей у тебя поприбавилось, – подошла к боярышне и ласково оправила непокорные завитки. – Настёнушка, не обидел тебя? – прошептала, таясь от писаря.

— Что ты, голубушка, не говори о нем такое, – Настя вскинула руки и обняла тётку. – Меня вини, мой позор и ничей боле.

— Погоди, до дома дойдем, я с тебя за все спрошу, – Ульяна грозилась, но обнимала тепло, а потом повела, потащила за собой по темной улице Порубежного. Сзади топотал зловредный, посмеивался счастливо.

Уже в дому, Ульяна погнала Никешу: тот и не упирался, ушел к себе в клетуху. А вот Настя наново испугалась тёткиного гнева, но пошла за ней в ложню и там, перекрестившись на образ в углу, тихо села на лавку.

— Обсказывай, с чего Норова простила и не смей ничего утаивать, – велела Ульяна и уселась рядом. – И об том, как с Алексеем бежать собиралась не забудь. Надо было еще второго дня тебя пытать, как притекла в Порубежное. Так пожалела тебя, бесстыжую, не стала печалить.

Настасье только и осталось тяжко вздохнуть и рассказать все тётке; та слушала молча, иногда лишь охала, да брови изгибала высоко.

— Вон как… – тётка дождалась, когда из Настасьи все слова выдут, потом встала и пошла к окну распахнуть ставенку.

Стояла долгонько, глядела на темный двор, а потом заговорила:

— Я всю жизнь вокруг тебя наседкой квохтала, сберегала, а выходит, тебе того и не надобно. Сама не лыком шита, – вздохнула. – Будет из тебя боярыня, да похлеще иной какой.

— Тётенька, что ты, – Настя замахала руками. – Не могу я ничего, не умею. Вадиму горе со мной…

— Да ну? Горе? Он еще не раз мне поклонится за тебя, – Ульяна обернулась и взглядом ожгла. – Ты много боярских дочерей видала, чтоб сами себе судьбу правили? Много ль видела, чтоб насмелились бежать от постылого жениха? И сколь тех встречала, какие нос воротили от богатого и бо ярого и все с того, что на других глядит? И ведь не кого-то, а самого Норова согнула подковой, в узел связала, – тётка вздохнула тяжко. – Материн у тебя характер, Настасья. Та с виду тоже тихая была, смирная, а прогнуть ее, семь потов пролить. Но вот за рощу нынешнюю я тебя поучу. В последний раз.