Книга Перстенёк с бирюзой, страница 114 – Лариса Шубникова

Второго дня получила Настасья весточку от тётки Ульяны, писала, что боярин Вадим сам не свой: злой стал, молчаливый и смурной. Горше всего было узнать, что Норов велел об Насте слов не говорить и ругался ругательски, когда о ней упоминали. Ложню Настасьину в своем дому велел запереть, окна закрыть и с тёткиных слов, обходил ее стороной.

И не сказать, что боярышня ждала иного чего-то, но слезами умывалась и тосковала. С той поры, как ушла из Порубежного, все молилась за Норова, просила Боженьку уберечь любого от смерти. Ночи не проходило, чтоб не снился Вадим: донимал и взглядом горячим, и улыбкой теплой. Днем накатывала обида: Настасья ругала Норова ходоком и наново принималась плакать.

Самое дурное и скверное, что после шапки лета, после самого того денечка, когда Норов обещался свататься, ничего и не случилось. В тайне от всех, да и от себя самой, лелеяла Настя робкую надежду, что Вадим приедет за ней, обнимет и увезет с собой.

Однова отец Илларион зазвал Настю в гриденку малую в церковном дому и ругался. Такого боярышня и не помнила за добрым попом, какой завсегда утешал ее и был ласков. Наговорил много чего: упрекал в неверии, и в том, что Бог велел прощать, а не таить обиду. Говорил, что уныние – грех немалый, да велел молитвы читать, тем душу унимать и просветлять.

— Настасья Петровна, отвори, – Зинка все скреблась в дверь закрытую. – Поешь, ведь истаяла совсем. Так и захворать недолго. Что я боярыне Ульяне скажу? Косу мне смахнет начисто*! – стращала девка.

Пришлось отворить и впустить Зинку. Та проворно вскочила в Настасьину ложню и принялась хлопотать: бухнула об стол канопку, щедро плеснула в нее взвару, подала боярышне хлеба кус и протянула мису со щами:

— Поешь, сделай милость, – и смотрела так жалостно, что Настя отказать не посмела.

— Благодарствуй, – взялась за ложку, зачерпнула щей и поднесла ко рту. И все бы ничего, но вспомнился Вадим и горшок с кашей, какую просил он есть прямо из посудины.

— Да что с тобой, голубушка? – Зинка присела на лавку рядом с боярышней. – Чего же опять слезы? – обняла Настасью, прижалась лбом к ее плечу.

— Зинушка, дурно мне, плохо, – Настя и сама припала к крепкому плечу девки. – Жить не хочется.

— Ума лишилась? – затрепыхалась девка, забрала ложку из дрожащей руки боярышни и на стол кинула. – Почто слова такие кидаешь? Грех! – помолчала малое время, похлопала ресницами: – Настасья Петровна, красавица ты моя, зачем маешь себя? Ведь улыбки от тебя не видала почитай с того дня, как приехали. Тоскливо тебе? Тошно? Так поедем домой? Слыхала, что крепость открыли, привольно стало и просторно.

— Зина… – прошептала Настасья, – везде тошно, – вскочила с лавки и заметалась по ложне.

Девка долгонько не отвечала, глядела на Настасьину беготню, а уж потом…

— Да пропади все пропадом! – закричала, да громко! – Тошно?! Так езжай и боярину промеж глаз скалкой тресни! Сидишь, горе свое нянькаешь! Откуль такие нежные берутся, а?! Ты боярышня иль дитё малое?! Рыдаешь, будто титьку мамкину отняли! Что?! Солоно такое слушать?! Тогда мечись тут, а я тебе слова не кину! Утешать боле не стану! Не впрок! – отвернулась еще и косу за спину перекинула, и губы надула.

— Зина, ты откуда знаешь? – Настя чуть обомлела от девкиного крика, но более с того, что услыхала про боярина.