Книга Пока смерть не разлучит нас, страница 68 – Мэри Джонстон

— Им многие восхищались, – ответил фаворит.

— У меня странная натура, милорд, – продолжал я, все так же задумчиво разглядывая драгоценный зеленый бокал, зажатый в моей руке. – Я солдат, обладающий воображением, и иногда мне бывает приятнее предаваться грезам, чем пить вино. Взять хотя бы этот кубок – не кажется ли вам, что его странный вид навевает столь же странные фантазии?

— Возможно, – отвечал милорд, – но только после того, как я изрядно из него хлебнул. Ничто так не питает воображение, как вино.

— А что говорит по этому поводу славный Джек Фальстаф? – вмешался наш захмелевший секретарь. – «Добрый херес <…> делает ум восприимчивым, живым, изобретательным, полным легких, игривых образов, которые передаются языку, от чего рождаются великолепные шутки»^[85]. А посему давайте выпьем, джентльмены, давайте выпьем и всласть пофантазируем. – С этими словами он вновь наполнил свой кубок и жадно уткнулся в него носом.

— Мне кажется, – начал я, – что именно в таком кубке Медея подала вино Тесею. Быть может, Цирцея протягивала его Одиссею, не ведая, что тот неуязвим, ибо держит в руке спасительный корень. Возможно, Гонерилья послала этот изумрудно-золотой фиал Регане^[86]. Может статься, из него пила прекрасная Розамунда^[87] на глазах у королевы. Вероятно, Цезарь Борджиа и его сестра^[88], сидя в венках из роз на пышном пиру, не раз навязывали его тому или иному из гостей, который на свою беду был чересчур богат. И я готов поклясться, что флорентиец Рене имел дело со множеством подобных кубков, перед тем как их подносили гостям, которым Екатерина Медичи^[89] желала оказать особую честь.

— У нее были необычайно белые руки, – пробормотал мастер Пори. – Мне довелось однажды поцеловать их, это было в Блуа^[90] много лет назад, когда я был еще молод. Этот Рене был большой искусник по части медленных отравлений. Достаточно было понюхать розу, надеть пару надушенных перчаток, отведать питья из поданного тебе кубка, и ты уже был не жилец, хотя до твоих похорон могло пройти еще много дней. К тому времени роза успевала истлеть, перчатки – потеряться, а кубок был уже давно забыт.

— За границей я наблюдал один обычай, который мне очень понравился, – сказал я. – Хозяин и гость наливают себе вина, а потом пьют за здоровье друг друга, обменявшись кубками. Сегодня вы, милорд, хозяин, а я – гость. И я хочу выпить из вашего серебряного кубка.

Глядя на него так же дружелюбно, как и он на меня, я пододвинул к нему свой зеленый с золотом бокал и протянул руку за его серебряным кубком. Можно расточать улыбки и при этом быть негодяем – эта мысль далеко не нова. В смехе Карнэла, в учтивом жесте, которым он встретил мое предложение, было столько непринужденности, как будто великолепный бокал, который он придвинул к себе, содержал не яд, а чистую ключевую воду. Я поднял серебряный кубок и, провозгласив «За здоровье короля!», осушил его до дна, после чего спросил:

— Что же вы не пьете, милорд? Ведь при таком тосте нельзя отказываться.

Его милость поднял зеленый бокал, затем опять поставил его, даже не пригубив.

— У меня разболелась голова, – сказал он, – сегодня я не буду пить.

Мастер Пори пододвинул к себе кувшин, наклонил и обнаружил, что он пуст. Лицо его выразило такое огорчение, что я рассмеялся. Милорд рассмеялся тоже, но во второй раз за вином не послал.