Книга Пока смерть не разлучит нас, страница 157 – Мэри Джонстон

Едва только закончилась трапеза, из своего вигвама вышел Опечанканоу, сопровождаемый доверенными воинами, и, неспешно подойдя к нам, воссел на предназначенную для него белую циновку. Несколько минут он сидел в молчании, которое не пожелали нарушить ни мы, ни индейцы. Только ветер пел свои песни в голых коричневых ветвях, да еще откуда-то издалека, из лесной чащи, донесся хриплый рев самца оленя. Сидя в лучах восходящего солнца, Опечанканоу весь сиял, точно посеребренный эфиоп, ибо его смуглые члены и грудь были намазаны жиром, а потом обсыпаны сурьмяным блеском. В прядь, оставленную на его бритой голове как вызов врагам, было воткнуто огромное перо; лицо его от виска до уха пересекала полоса красной краски; глаза над нею блестели, их взгляд пронизывал, однако мы с Диконом, на которых он был устремлен, так же как и он, не желали, чтобы по нашим лицам можно было прочесть, что у нас на уме.

Один из молодых индейцев принес громадную трубку, раскрашенную и покрытую резьбой; старый индеец набил ее табаком, потом воин зажег ее и поднес краснокожему императору. Тот поднес ее к губам и молча закурил, меж тем как солнце поднималось все выше и выше и золотые минуты, более драгоценные, чем биение крови в сердце, проплывали мимо слишком медленно и вместе с тем слишком быстро.

Наконец, сыграв свою роль в этом фарсе, Опечанканоу протянул трубку мне.

— Небеса упадут на землю, и высохнут реки, и все птицы перестанут петь, – проговорил он, – прежде чем дым от трубки мира рассеется над этой землей.

Я взял у него этот символ мира и принялся курить его так же безмолвно и серьезно – и столь же медленно, – как и он, затем неспешно положил трубку на землю и протянул ему руку.

— Мои глаза были слепы, – сказал я, – но теперь я ясно вижу, как глубоко зарыты топоры войны и как дым мира стелется по лесу. Да придет Опечанканоу в Джеймстаун, дабы вкусить гостеприимство англичан и получить богатые дары: красное одеяние, такое же, как было у его брата Паухатана, и кубок, из которого будут пить он и его подданные.

Он на мгновение коснулся своими смуглыми пальцами моей руки, затем отнял их и, поднявшись на ноги, жестом указал на трех индейцев, которые тотчас отделились от толпы воинов.

— Это провожатые и друзья капитана Перси, – объявил он. – Солнце уже высоко; ему пора отправляться в путь. Вот дары для него и для моего друга губернатора.

Говоря это, он снял с шеи жемчужное ожерелье, а с руки – медный браслет и вложил их в мою руку.

Я спрятал жемчуга за пазуху камзола, а браслет надел на запястье.

— Благодарю тебя, Опечанканоу, – сказал я коротко. – Когда мы встретимся вновь, я буду приветствовать тебя не с пустыми руками.

К этому часу вокруг нас уже собрались все обитатели деревни; и вот уже снова забили барабаны и девушки завели заунывную прощальную песнь. По знаку шамана мужчины и женщины образовали что-то вроде процессии и последовали за нами до самого конца деревни, где начинались болота. На месте остались только темнолицый император и старики; они сидели и стояли на солнцепеке, трубка мира лежала на траве у их ног, и ветер колыхал нависшие над их головами ветви. Я оглянулся и зачем-то подумал: интересно, сколько они подождут, прежде чем нанести на свои тела черную боевую раскраску.