Книга Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга II. Дети, страница 27 – Елена Бауэр

— Главное, чтобы планы по снабжению фронта не остались болтовней, – подытожил Кобылин.

На крыльце они столкнулись с Родзянко. Он был встревожен и слишком бледен для своего тучного телосложения, подразумевающего румянец на всю щеку. Председатель Государственной Думы частично слышал разговор известных купцов, поэтому он обратился к ним, словно желая подтвердить свои предположения.

— Вы не находите, что призывы Рябушинского излишне революционны?

— Пожалуй, – ответил Григорий Григорьевич.

— Эти крайности только навредят делу. Боюсь, руководителям съезда может грозить арест, – Михаил Владимирович действительно выглядел испуганным.

— Сомневаюсь. Хотя, думаю, это было бы нелишним. К чему сейчас расколы? Фронту нужен крепкий и надежный тыл. Без всяких бунтов и революций! – ехидно поддел толстяка Елисеев.

Михаил Владимирович поджал губы.

— А Вы, Григорий Григорьевич, какой партии симпатизируете?

— Я, Михаил Владимирович, симпатизирую Государю-императору. В политике не разбираюсь, поэтому не участвую. Я, видите ли, уверен, что каждый должен быть профессионалом в своем деле. Не умеешь – не берись! А у нас сейчас, как я погляжу, все поголовно политики! – Гриша считал Родзянко недалеким интриганом и надеялся, что тот поймет его довольно грубый намек. Но толстяк не сообразил, что острые слова обращены к нему. Ходили слухи, что сам он был довольно высокого мнения о своих талантах и считал себя вторым человеком в государстве, что было смешно и слишком самонадеянно даже для такого напыщенного себялюбца.

— Да-да, – пробормотал он и пошел внутрь.

На следующее утро, открыв газеты, Елисеев прочел восторженные заметки о съезде, который называли дерзким вызовом отмирающим силам русской государственности. Гриша глубоко вздохнул, скомкал «Биржевые ведомости» и метким движением бросил в урну, попав с первого раза.

IV

Вскоре газеты запестрели историями о загулах Распутина. До этого пресса не позволяла себе открыто касаться друга царской семьи, и слухи ограничивались устной передачей по салонам и гостиным. Первыми отличились снова «Биржевые ведомости», хлестко высказавшись по теме и поставив вопрос ребром – доколе?

Ситуация в тылу становилась все напряжённее. Жители городов, раздосадованные постоянными поражениями русской армии, активно искали виновных – Распутина, императрицу, Николая II, всех немцев.

То в одном, то в другом городе стали вспыхивать немецкие погромы. В июне заполыхало в Москве. Магазины и лавки, принадлежащие немцам, были разгромлены. Толпа двинулась к Марфо-Мариинскому монастырю, где игуменьей была сестра императрицы, Елизавета Федоровна, которая еще недавно считалась любимицей москвичей. Люди моментально забыли все ее благодеяния, работу в госпитале во время русско-японской войны, ее страшную потерю и благородное прощение убийцы супруга. С налитыми кровью глазами они пытались прорваться в обитель, чтобы растерзать «германскую шпионку». На Красной площади демонстранты призывали свергнуть Государя, передать корону великому князю Николаю Николаевичу, императрицу сослать в монастырь, а Распутина повесить.

В Царском Селе были возмущены бездействием московских властей, которые позволили безобразиям случиться. Князь Феликс Феликсович Юсупов, супруг княгини Зинаиды Юсуповой, то ли не смог, то ли не захотел быстро пресечь беспорядки. В любом случае, с возложенной на него ответственностью он не справился, и был отстранен от должности главного начальника Московского военного округа.