Книга Щепотка пороха на горсть земли, страница 94 – Дарья Кузнецова

Далеко, впрочем, не ушли, всего несколько саженей. Высохшее поваленное дерево, присмотренное Анной еще в прошлом году, никуда не делось и пока еще не успело настолько сгнить, чтобы не суметь послужить лавкой.

— Садись. Смотри.

— Куда? — опешил Дмитрий, окинул пейзаж быстрым взглядом, но все-таки сел. Правда смотрел он при этом на Анну, остановившуюся сбоку.

— Туда, — она неопределенно махнула рукой. — На скалы. Я не знаю, что с тобой случилось, но мне это не нравится. Из тебя сейчас ни сыщика путного, ни охотника, ни даже интересного собеседника не выходит. Не хочешь объяснять — не надо, не буду же я из тебя вытягивать по слову. Так что сиди, успокаивайся, созерцай. Это, между прочим, одна из немногих общих вещей у чжуров и чиньцев: они считают, что молча глядеть на природу очень полезно. Мне помогает, может, и тебе поможет. Других предложений у меня, уж извини, нет. Сиди. А я пойду куда-нибудь туда прогуляюсь, чтобы не мешать, — она вновь махнула рукой, на этот раз вдоль кромки леса.

Дмитрий в ту сторону даже не посмотрел, а когда Анна двинулась с места — не пустил, поймал за запястье.

— Что? — удивилась она. — Тебе не нравятся горы? Да ты даже не пробовал.

Против гор он как раз ничего не имел, но разговаривать об этом не хотелось.

Он вообще не понимал, чего ему хотелось. И в этом была главная проблема.

Индахунь был только маленьким эпизодом, но одновременно оказался последней каплей. Анна отчасти угадала, с момента стычки на площади он действительно бессистемно перебирал собственные воспоминания — сначала пытаясь утрясти их вместе с новыми впечатлениями, а потом как-то незаметно съехал в прошлое. Отчего-то вспомнилась мать — образ был смазанным от времени, но неизменно будил острое щемящее чувство в груди. И детство, и Павлоград, и какие-то разрозненные обрывки корабельной службы — той, довоенной. Письма. Лица. Люди.

Все это вызывало раздражение. Он отмахивался от одного образа, но его место тут же занимал следующий, подцепленный ассоциацией. Никак не получалось сосредоточиться на окружающем мире, тем более он тоже раздражал — мелкий дождь, унылая серость, плетущаяся нога за ногу лошадь, которая норовила отстать от Граната и пристроиться объедать какой-нибудь куст.

Но только сейчас, слушая недовольное ворчание госпожи Набель, он сумел назвать себе причину собственных ощущений, собственного паршивого настроения и всего остального.

Растерянность. Вот что он чувствовал. И не в собаке этой призрачной было дело, и не в странностях Шнали. В нем самом. А череда мелких, но неожиданных встрясок, устроенная ему этим городом, лишь выбила ощущение на поверхность.

Если вспомнить себя прежнего, делалось странно и неуютно. Он ведь никогда не боялся нового. Наоборот, любил загадки, любил учиться, какие-то неожиданные теории… Он — тот, довоенный, — был бы сейчас в восторге от всего необычного, к чему довелось прикоснуться. А сейчас это выбивало из колеи и потому тревожило и злило. Потому что в колее было привычно, спокойно и понятно, а за ее пределами не было ничего.

И нынешний Дмитрий Косоруков вдруг как будто увидел рядом с собой себя — того, довоенного. Молодого офицера в лейтенантском парадном мундире. Без шрамов, без седины. И вдруг так же отчетливо осознал: его больше нет. Ни его, ни всего того, что он когда-то знал, умел и любил. Лейтенант Косоруков сгорел и утонул вместе с "Князем Светлицким", а кто заменил его — было неясно. Сгорел не только дар, вся жизнь. Служба начиная с долгих лет учебы, семья — и далекий одинокий отец, и экипаж броненосца — тоже почти семья, несколько лет вместе. А потом…