Книга Абсолютное оружие, страница 71 – Дарья Кузнецова

На меня в силовой броне и с плазменным излучателем (устройство которого мы с капитаном рассмотрели ещё на планете) смотрели сначала с искренним недоумением. Но отношение переменилось после первого же тренировочного боя, а уж когда выяснилось, что именно меня они пытались схватить после аварии, и именно я обеспечила одному из штурмовиков долгий больничный с переломом позвоночника, и вовсе начали поглядывать с уважением. Особенно тот, поломанный, назвавшийся Крайсом; он легко отмахнулся от моих вежливых извинений, и потом до самого обеда восхищался, как здорово я его отделала.

А я же благодаря нескольким боям с нейтральными боевыми наконец-то осознала, сколь огромная пропасть лежит между носителями горячей крови и всеми остальными. Создавалось впечатление, что это не иная раса, а какой-то иной вид, причём искусственно сконструированный. Мне, по словам Райша, почти дотягивающей до нижней планки горячей ветви, эти огромные сильные мужчины почти ничего не могли противопоставить. Силы же капитана на этом фоне казались чем-то запредельным и фантастическим.

В общем, с моим новым напарником, Алиресом, и с остальной группой мы довольно быстро нашли общий язык, но исключительно на бытовом уровне. Действиям в команде меня никогда не обучали, — не для этого создавали, — но я наивно полагала, что научиться будет просто. Вечно я забываю про это их психополе…

В команде они действовали с ловкостью и слаженностью единого хорошо тренированного организма, поддерживая постоянный мысленный контакт. Пределом же моих умений в этой области было отдельное сосредоточенное сообщение, которое я могла отправить нужному адресату. Причём, по словам знающего Нирташа, я никак не могла рассчитать «громкость» этого посыла — то меня было почти «не слышно», то я буквально «оглушала» своим мысленным воплем. И то эта малость получалась исключительно благодаря тому, что в нашем мире существовали технологии «мысленного» управления, основанные на восприятии специальными датчиками излучений мозга.

Поскольку никаких тренировок в команде без этого важного умения быть не могло, мне отдали на растерзание Алиреса и усадили в уголке отрабатывать диалог.

Постепенно у меня начала проявляться очень странная реакция на некоторые слова и действия штурмовиков. Щекотало в носу, слегка першило в горле и сводило скулы, в груди будто застрял маленький шарик, а с трудом сдерживаемая улыбка, проявляясь, силилась выбраться за пределы лица. Сообразила, в чём дело, я далеко не сразу; а когда догадалась, с негодованием обозвала себя дурой.

Это был всего лишь смех, рвущийся на волю. Не та нервная истерическая реакция, что накрыла меня за компанию с Райшем после встречи с его родителями, а нормальный, человеческий, искренний и живой смех. Не потому, что нужно сбросить нервное напряжение, а просто потому, что хорошо. Легко, уютно, тепло и светло, и улыбка не способна вместить это маленькое, но удивительно ёмкое «хорошо».

Я попробовала выпустить его наружу — тихо, робко, неуверенно, — и вдруг почувствовала себя невесомо-лёгкой и почему-то пушистой. Будто тот шарик, который давил на грудину изнутри, выскочил и теперь, — большой-большой, наполненный каким-то лёгким газом, — тянет меня вверх.

Смеяться оказалось неожиданно легко и приятно. Кажется, этого моего открытия никто из штурмовиков не заметил, а мою скованность поначалу посчитали признаком стеснительности.