Книга Восточная прогулка, страница 19 – Марина Серова

Он не ушел. Он не стал менять район. Он последовал за нами. Или, что более вероятно, предугадал наш логичный маршрут к толпе и уже занял новую позицию. Более близкую. Более опасную.

У меня не было времени на расчеты. Не было времени тянуть Артема в боковой проход.

Был только инстинкт, отточенный годами, который кричал: ОТКРЫТОЕ ПРОСТРАНСТВО = СМЕРТЬ.

Я резко, почти инстинктивно, схватила Артема за плечо и рванула его в сторону, в первый же попавшийся узкий проход между двумя домами, даже не посмотрев, что там. Не к рынку. Не к спасительной толпе. В темноту.

— Беги! — выдохнула я и сама бросилась вперед, увлекая его за собой в черную пасть подворотни, ведущей бог знает куда, но только не на освещенную солнцем улицу, где мы были идеальными силуэтами на фоне неба.

Темнота в проходе была густой и липкой, пахнувшей сырой землей, кошачьей мочой и старым кирпичом. Я втащила Артема за собой, заслонив его своим телом от входа. Мы стояли, прижавшись спинами к холодной, шершавой стене, слушая собственное дыхание. Его — частое, сбившееся. Мое — ровное, глубокое, как при медитации. Надо было замедлить сердцебиение. Каждый лишний удар — это дрожь в руках, это потеря точности. А точность сейчас была всем.

— Стой здесь. Не двигайся, — приказала я шепотом, выпуская его локоть.

Мои глаза привыкали к полумраку. Проход был узким, не более метра в ширину, и упирался в глухую стену, заваленную ящиками и какими-то ржавыми ведрами. Тупик. Но тупик — это тоже укрытие. С одной стороны он нас ограничивал, с другой — давал контроль над единственным направлением угрозы: входом.

Я осторожно шагнула вперед, к световой щели, где заканчивалась стена и начинался выход обратно на улицу. Прильнула к краю, одним глазом наблюдая за освещенным пятачком тротуара, который был виден. Никого. Ни бегущих людей, ни замерших фигур. Тишина. Та самая, звенящая, послевыстрельная тишина, которая хуже любого шума. Она означала, что снайпер либо уже сменил позицию, либо затаился, ожидая, когда мы высунемся, как кролики из норы.

Я отступила назад, к Артему. Он все так же стоял, вжавшись в стену, его профиль смутно вырисовывался в темноте. Плечи были неестественно подняты к ушам.

— Оценка повреждений, — сказала я деловым тоном, включая внутреннего врача. — Говори, что болит. Быстро.

— Я… я не знаю. Кажется, ничего. — Его голос дрогнул. — Упал на колено. И ладонь.

— Покажи.

Он медленно выдвинулся из тени. Я достала из внутреннего кармана куртки маленький плоский фонарик на светодиодах, прикрыла ладонью, чтобы дать минимум света, и осветила его. Колено брюк было протерто, ткань в пыли и влаге. Ладонь в царапинах, с выступающими капельками крови. Пулевых, слава всем индийским богам кино, не было. Только ссадины от контакта с асфальтом и гравием. Ушибы проявятся позже.

Адреналин — лучший анестетик и самый коварный судья. Пока он гуляет по венам, ты чувствуешь себя непобедимым, даже если только что избежал смерти на волосок. Все кажется четким, ясным, решения приходят молниеносно. Но когда волна отступает, остается холодная, мерзкая лужа реальности. И в этой луже отчетливо видно каждую трещину, каждую ошибку. Эвакуация должна быть как движение шахматного короля — продуманной, с минимальным, но гарантированным риском. Не лихой галоп по минному полю. А мы только что галопировали. Этот горький привкус провала — хуже любой физической боли. Он означает, что ты не смог предвидеть, не смог донести, не смог заставить поверить.