Книга Коммуналка, страница 54 – Валерий Шарапов

Варя смотрела на мужа долго, не мигая. Ее усмешка исчезла, оставив на лице лишь выражение брезгливой усталости.

— Понятно, — сказала она наконец. Решительно развернулась и пошла к двери. — Я сейчас уточню у Пети. Что именно он видел. И когда.

Она вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

— Только не запугивай ребенка! — крикнул Никитин ей вдогонку, но ответом была тишина.

Аркадий остался один. Из-за ширмы послышалось сонное кряхтение. Он подошел к кроватке. Дочь проснулась, но не плакала, а просто смотрела на него своими огромными, ясными глазками — точной копией Вариных. Он осторожно взял дочь на руки. Маленькое, теплое, сонное тельце доверчиво прижалось к его груди. От нее пахло молоком и совершенно ангельским запахом младенчества.

Он прижал малышку к себе, уткнулся носом в ее мягкие, пушистые волосики. И в этот момент вся его профессиональная жесткость, вся злость и обида испарились, оставив лишь огромную, зияющую пустоту и всепоглощающую любовь к этому крошечному существу. И через нее — к Варе. Ведь Машенька была их продолжением, их общей плотью и кровью, зримым воплощением их любви.

Он ходил с дочкой по комнате, тихо баюкая ее, и чувствовал, как по его щекам текут слезы. Он, который столько раз смотрел в лицо смерти, который мог сутками без сна гоняться за преступниками, сейчас плакал от собственного бессилия. Его семья, его маленькая, уютная крепость, защищающая его от грязи и ужаса работы, вдруг дала трещину. Даже не трещину. А пробоину, и внешний холод хлынул внутрь, грозя застудить все живое. Он смотрел в глаза дочери и понимал, что может не только потерять жену. Он может потерять целый мир, который был для него дороже всего на свете. И от осознания этого ужаса сердце его сжималось от невыносимой, острой боли.

Никитин все еще сидел за столом, держа на руках спящую дочь. Ее тепло, ее ровное дыхание были единственным, что связывало его с реальностью, не давало провалиться в ледяную пустоту, разверзшуюся между ним и Варей. Он не думал, не анализировал. Он просто впитывал в себя это хрупкое, доверчивое тепло, словно пытаясь согреться перед долгой, бесконечной зимой.

В дверь тихо, нерешительно постучали, и в образовавшейся щели показалось лицо Василия Семенова. Военком был в шляпе, в длинном плаще, с которого на пол стекали струйки воды, с мокрым зонтом-тростью в руке. Его лицо выражало неловкость и вину.

Жестом Никитин показал ему на спящего ребенка и приложил палец к губам. Семенов на цыпочках прошел в комнату, стараясь не шуметь, поставил зонтик у стенки. Никитин подошел к кроватке, осторожно уложил дочь и укрыл ее одеяльцем. Некоторое время он стоял, глядя на нее, на ее безмятежное лицо. Наконец выпрямился и повернулся к гостю. Они пожали друг другу руки. Не сговариваясь, оба сели за стол. Никитин выдвинул на середину начатую бутылку водки и два граненых стакана, из которых они с Варей пили чай. Разливать не стал и вопросительно взглянул на фронтового товарища.

Семенов, помедлив, полез во внутренний карман плаща. Достал оттуда плотный казенный конверт, немного отсыревший по краям, и протянул Никитину.

— Вот, — сказал он шепотом. — Как договаривались. Копия. Заверенная.

Никитин взял конверт. Пальцы плохо слушались. Он вскрыл его, вынул сложенный вчетверо машинописный лист. Развернул. Это была копия заявления, датированного октябрем 1937 года. Адресовано начальнику Управления НКВД по Московской области.