Книга Коммуналка, страница 50 – Валерий Шарапов

— Спасибо, Василий, — Никитин поднялся. — Очень помог.

Он вышел из военкомата на промозглую осеннюю улицу. Мелкий дождь сыпался из низких серых туч. Никитин не замечал ни слякоти под ногами, ни хмурых лиц прохожих. В его голове выстраивалась четкая, пугающая картина. Коркин. Дядя Боря. «Герой», оказавшийся лагерным охранником. Он убил Зубкова не из-за комнаты, не из-за старых обид. Он убил его из-за страха. Чтобы сохранить свою ложь.

Теперь все подозрения сходились на нем.

Почти у самого дома, сворачивая во двор, он столкнулся с Симой. Она была принаряжена: на ней было яркое, не по погоде, синее платье, на губах — свежая помада. Заметив Никитина, она просияла.

— Аркадий Петрович! Какая встреча! А я как раз о тебе думала. У меня есть кое-что интересное. Про нашу тихоню Клаву.

Она сделала шаг ему навстречу, но тонкий каблучок ее туфли попал в щель между плитами. Сима вскрикнула, покачнулась и схватилась за лодыжку.

— Ой! Кажется, ногу подвернула… Как не вовремя!

Выглядело это донельзя театрально, но Никитин, погруженный в свои мысли, машинально подал ей руку.

— Разреши опереться на тебя? — проворковала она, обвивая его руку своими тонкими пальцами. — Совсем идти не могу.

Она прижалась к его плечу, и Никитин почувствовал тонкий запах духов и тепло ее тела сквозь мокрую ткань плаща.

— Так что там про Клавдию? — спросил он, стараясь сохранять дистанцию.

— А то, — зашептала Сима, кокетливо заглядывая ему в лицо, — что наша святая Клавдия весь последний год Матвея Родионовича обстирывала и обкармливала. Он вернется с работы, а у него на столе — тарелка горячего супа. Все его рубашки, все носки — ее руками заштопаны. Заботилась, как о родном.

— Она любила его? — прямо спросил Никитин.

Сима рассмеялась низким, грудным смехом.

— А ты знаешь, что такое любовь? Настоящая, страстная… — Она еще теснее прижалась к нему, почти повиснув на его руке. Ее глаза блестели. — Нет. Это было нечто большее. Клава просто искупала свою вину перед ним.

— Вину за что?

Сима остановилась, потянув его за собой.

— Тс-с… Это большой секрет. Такое можно сказать только на ушко…

Она поднялась на цыпочки, приблизила свое лицо к его щеке. Никитин почувствовал ее горячее дыхание. Она прижалась губами к его уху, но вместо того, чтобы что-то сказать, оставила на коже теплый, влажный поцелуй.

В этот самый момент из подъезда вышла Варя. Она катила перед собой коляску, в которой мирно спала Машенька. Подняв глаза, она замерла. Она увидела своего мужа, стоящего посреди двора под дождем. И рядом с ним — нарядную соседку, которая прижималась к нему всем телом и целовала его. Варя остановилась, словно наткнулась на бетонную плиту перед собой. Она просто стояла и смотрела, и в ее глазах медленно угасал свет.

Никитин вернулся домой. В комнате никого не было. Некоторое время Никитин задумчиво ходил из угла в угол, рассеянно рассматривая вещи жены и Машеньки: на спинке стула висел серый платок, на комоде лежал детский чепчик и одинокая погремушка.

Он подошел к окну. Унылый двор, как всегда, был пуст. Только мокрые качели сиротливо поблескивали под тусклым фонарем.

Он не искал их. Не беспокоился. Он знал, что Варя пошла в магазин за молоком и скоро вернется. Сейчас ее отсутствие было ему даже на руку. Оно освобождало пространство для того, что он должен был сделать. Никитин был полностью погружен в свои мысли, в холодную, четкую логику следствия, которая вытеснила все остальное — и усталость, и обиду, и даже тупую боль от услышанного в военкомате. Он смотрел на погремушку дочери, но видел перед собой жестяную кружку с чифирем. Он касался пальцами мягкой ткани Вариного платка, но ощущал шершавость граненого стакана.