Книга Коммуналка, страница 46 – Валерий Шарапов

Паника сжимала его сердце ледяными щупальцами. Нужно было что-то делать. Бежать? Куда? Его найдут за один день. Сидеть и ждать ареста? Это было невыносимо. Оставалось одно — идти к нему. Идти и каяться. Признаться во всем самому. Что украл — да. Но по глупости, по незнанию. Без всякого умысла убить Зубкова.

Его мозг лихорадочно искал оправдания, зацепки, смягчающие обстоятельства. И он вспомнил. Та овчинная жилетка! Старая, но теплая, добротная. Он ведь отдал ее Зубкову просто так, задаром. Помнит, как тот мерз, кутался в какое-то рванье. А Валик посмотрел на него, и ему стало жалко старика. «Держи, отец, грейся, — сказал он тогда. — Не кашляй». Разве убийца так поступит? Нет! Это доказывает, что он не желал ему зла. Наоборот, жалел. Это надо обязательно рассказать следователю. Это важно.

Не в силах ждать, Валик кинулся в коридор. Без стука заглянул в его комнату. Проверил ванную. Нашел Никитина на кухне. Следователь стоял у окна, спиной к нему, и смотрел на улицу. Валик несколько секунд пытался успокоить дыхание. Кашлянул в кулак.

— Товарищ следователь… Аркадий Петрович… — пролепетал он, и голос его прозвучал жалко и неуверенно.

Никитин обернулся, глянул на Валика с каким-то интересом, будто увидел в нем что-то новое.

— Слушаю тебя, Осокин.

Валик сглотнул. Начать с главного было слишком страшно. Он решил зайти издалека, со своего, привычного.

— Я тут вспомнил… По вашей просьбе… У меня есть… вещички. Почти даром отдам, по-соседски. Кофточка из крепдешина, французская. И чулки, фильдеперсовые, со стрелкой. Новые, в упаковке. Вы только скажите…

Он заискивающе заглядывал ему в глаза, пытаясь поймать хоть искорку интереса. Но взгляд Никитина оставался холодным, как октябрьское стекло, к которому он вчера прижимал его щеку.

— Мне не нужны твои ворованные тряпки, Осокин, — равнодушно ответил Никитин.

Слово «ворованные» хлестнуло Валика, как пощечина.

— Почему сразу ворованные? — вяло возразил он, чувствуя, как последняя надежда наладить контакт тает. — Трофейные… Наши, как из Германии возвращаются, привозят… Я ж не со злого умысла.

— Я все сказал, — отрезал Никитин.

И тут Валика прорвало. План рухнул. Остался только животный страх.

— Аркадий Петрович, — зашептал он, и его пухлые губы задрожали. — Это я. Я таблетки его взял. Я виноват в его смерти. Но я не хотел! Клянусь, не хотел! Я думал, это так… какая-то ерунда. Я не знал, что они ему для жизни нужны! Я даже жилетку ему отдал, овчинную, чтоб он не мерз! Вы спросите кого хотите, все подтвердят! Я готов в суд идти, сейчас прямо! Я все подпишу! Только не думайте, что я нарочно… Я не убийца… Это по ошибке…

Он почти плакал. Образ развязного дельца рассыпался в прах, оставив маленькое, униженное, раздавленное страхом существо. Он стоял посреди кухни, готовый на все, лишь бы избежать самого страшного обвинения — в предумышленном убийстве.

Никитин долго молчал, глядя на это жалкое зрелище. Потом в его глазах что-то дрогнуло. Может, это была тень жалости. А может, просто усталость от всей этой коммунальной грязи.

— Вытри сопли, Осокин, — сказал он неожиданно тихо. — Это были витамины. Хорошие, наверное. Но жизни они Зубкову не прибавляли и не убавляли. Выписаны были для профилактики…

Валик замер, не сразу понимая смысл сказанного. Он смотрел на Никитина широко раскрытыми глазами, боясь поверить.