Книга Коммуналка, страница 20 – Валерий Шарапов

Никитин, ни слова не говоря больше, открыл дверь и медленно вышел в темный коридор.

Не успевший толком освоить местную географию кастрюль, Аркадий взял с подоконника эмалированный чайник в синий цветочек. Решив, что это общая утварь, он неторопливо набрал в него воды из-под крана, поставил на свободную конфорку и, прислонившись спиной к косяку, скрестил руки на груди, ожидая закипания.

Только спустя пару минут Аркадий почувствовал пристальный, но какой-то робкий взгляд. Рядом, буквально в полушаге от него, стоял Лев Ильич Залесский. Ему было около пятидесяти пяти, но выглядел он глубоким стариком. Взъерошенные, словно после неспокойного сна, седые волосы торчали во все стороны. На носу криво сидели очки с толстыми линзами, одна дужка которых была сиротливо замотана синей изолентой. Несмотря на духоту коммунальной кухни, Лев Ильич был наглухо застегнут в потертый пиджак поверх рубашки. Он стоял бочком, переминаясь с ноги на ногу, не смея подойти ближе к Никитину, и только виновато моргал увеличенными линзами глазами.

Никитин почувствовал себя неловко.

— Такое ощущение, что я взял ваш чайник, — произнес он, отступая в сторону. — Извиняйте, не сразу разобрался, где тут чье добро. Мое-то барахло пока запакуют в посылку, пока доставят…

Лев Ильич встрепенулся, словно его ошпарили кипятком, и замахал сухими, в пигментных пятнах руками:

— Что вы, что вы, многоуважаемый товарищ Никитин! Бога ради! Пользуйтесь, я подожду. Мне совершенно не к спеху. Я никуда не тороплюсь… кипятите, сколько надо.

Он засуетился, сделал шаг назад, едва не сбив с ног пробегающего мимо Петьку, тут же пробормотал извинения в пространство и снова замер у стены, подобострастно сложив руки на животе. К новому соседу — работяге-кладовщику — Залесский явно тянулся. В уставшем от жизни мужике в куцем пиджаке не было той начальственной, звенящей угрозы, от которой бывший преподаватель литературы давно привык вздрагивать.

Никитин хмыкнул, выставляя на стол пустую кружку.

— Да уж вижу, что человек вы деликатный, — сказал он с добродушной, грубоватой прямотой. — Щедрый. В наши дни это редкость. Знаете, покойный Матвей, наверное, сильно вас ценил как товарища. С таким соседом, как вы, можно жить спокойно, в спину не ударит.

При имени Матвея Лев Ильич дернулся. Улыбка мгновенно сползла с его лица, губы затряслись, а глаза за линзами забегали, будто искали спасения.

— Н-нет… Что вы такое говорите, — сдавленно, почти испуганным шепотом произнес Залесский, оглядываясь по сторонам. — Какой я ему товарищ? Боже упаси. Мы… мы и не общались почти.

— Да бросьте, Лев Ильич, — Никитин миролюбиво махнул рукой, словно продолжая невинный бытовой разговор. — Соседи-то болтают. Говорят, до войны вы с ним не разлей вода были. В одной лодке, фигурально выражаясь.

— Лгут! Лгут бессовестно! — Залесский вытаращил глаза и ссутулился еще сильнее, словно пытался спрятаться в своем пиджаке. — Какие лодки?! Шапочное знакомство, не более! Я вообще… я ему никогда не верил! Сразу видел, что он… с червоточиной. И когда выяснилось все… когда его… забрали, я, знаете ли, ничуть не удивился! Люди, которые идут наперекор Родине, — голос Залесского сорвался на жалкий, дребезжащий фальцет, — с ними дружить нельзя! Они враги! Я его знать не знал, и когда он вернулся, я ему даже «здравствуйте» не говорил. Он мне неприятен был, физически неприятен! И я не желаю о нем ни говорить, ни вспоминать!