Книга Изощрённые убийства. Щель, страница 33 – Юсси Адлер-Ольсен

Когда она вернулась домой, в ее глазах светилось какое-то странное умиротворение, словно она вручила свою судьбу Господу. Она ничего не объяснила, но через пару дней Уве услышал из комнат внизу слабый детский плач. На его вопросы она ответила, что лежала в палате с молодой одинокой роженицей, которая умерла во время родов, и в знак благодарности за собственное исцеление решила забрать сироту себе. И что отныне она будет жить ради этого ребенка, раз уж Уве в сложившихся несчастных обстоятельствах не может подарить ей дитя. «С этого момента ты должен быть еще осторожнее, — строго предупредила она. — У детей острый слух и безграничное любопытство. Теперь мы будем подниматься только тогда, когда ребенок спит». Она взяла его за руку, подчеркивая важность своих слов: «И ты должен быть благодарен. Если бы не зарплата твоего кузена на металлургическом заводе Кайзера, нам всем было бы нечего есть. Понимаешь?»

Затем она вкратце описала ему, как выглядит мир за пределами их дома. Работы в городе почти нет. Гитлер скончался, а его преемник оказался далеко не того масштаба. От прежнего строя осталась лишь голая идеология, но былая эффективность канула в прошлое. Такова была суровая реальность для Германии и жителей Люнена.

Со временем Уве смирился со своей участью. Здесь, на чердаке, он обрел покой и безопасность, и с тех пор, как Зигрид официально объявила его погибшим на фронте, минуло уже много десятилетий. Десятки лет сменяли друг друга, прекрасную женщину из дома напротив давно унесли на кладбище, а дом чуть дальше по улице сровняли с землей. Он видел, как грузовики вывозили обломки кирпичей и привозили новые материалы. До него доносился неумолчный уличный шум.

— Что происходит в городе? — изредка спрашивал он. И Зигрид рассказывала о строительстве военных казарм и о полицейском участке, который теперь перенесли прямо за их дом, после того как старую ратушу снесли.

С годами он стал подмечать, как снуют туда-сюда полицейские машины и как время от времени меняется вой их сирен. Иногда ему удавалось краем глаза разглядеть их сквозь щель, когда они проносились мимо. Автомобили вдруг стали острее и угловатее, а с годами их резкие очертания снова округлились.

Уве смотрел на крыши и поражался тому, что над этим городом все еще довлеет злой рок. Зло было настолько неискоренимым, что его надежда на свободную жизнь угасла окончательно. Иногда он спрашивал Зигрид, неужели до сих пор нет никакой возможности выбраться отсюда. И всякий раз она отвечала, что на всех выездах из города идут проверки.

— У тебя нет никаких документов. Если тебя остановят, тебе нечего будет сказать. На свободе ты не протянешь и суток.

Он видел, как седеют ее волосы и как увядают остатки женственности. Да и его кузен растерял за эти годы тот юношеский задор, что когда-то светился в его глазах. А снизу все доносились голоса смеющихся взрослых, сменяясь плачем и смехом новых детей.

— Моя маленькая девочка сама стала мамой, — как-то поделилась Зигрид, и он улыбнулся этой мысли.

— Значит, я теперь вроде как дедушка, — сказал он, но она ничего не ответила. Тот ледяной взгляд, которым она встретила его в день возвращения с фронта, так никуда и не исчез.

И вдруг оказалось, что вся жизнь уже позади. Ранним зимним днем он почувствовал резкий, ни с чем не сравнимый укол в сердце. Голова пошла кругом, а левая рука налилась свинцовой тяжестью и тянула вниз. Он судорожно хватал ртом воздух, но легким не хватало кислорода. Перед тем как потерять сознание, он успел бросить взгляд на свой самодельный календарь. Второе ноября 2009 года. «Прожить всю жизнь на чердаке и так закончить», — пронеслось у него в голове.