Книга Тебе никто не поверит, страница 109 – Майарана Мистеру

Потом с меня сняли мамин медальон и предупредили:

— Всё лишнее сдаётся под опись, ваша милость.

Я знала, что будет дальше.

Цепочку расстегнули у меня на затылке и тёмный камень лёг на сукно рядом с лентой. В комнате ничего не изменилось. Так же скрипело перо, так же горела лампа.

А потом человек в сером у стены, до этого не сказавший ни слова, оторвался от стены и подошёл ближе.

Он ничего не делал. Просто стоял в трёх шагах и смотрел на меня, а я стояла с голыми руками, без ленты и без камня, впервые за всю свою жизнь. Кожа на предплечье тянула холодом.

— Есть, — сказал он. — Слабая. Совсем слабая, я бы сказал, искра. Но пустота, тут не ошибёшься.

Перо скрипнуло особенно старательно.

Отпираться от метки было бессмысленно. Я и не отпиралась. Метка от рождения, причуда крови, никакого дара за собой не знаю, врат не открывала. Это я повторила столько раз, сколько меня спросили, одними и теми же словами, и по лицу дознавателя видела, что слова эти не значат ничего. Всё уже было решено. Извет, метка, купальни, золото. Дело сложилось само, гладко и складно, и моё место в нём было отведено заранее.

Ночами, лёжа на соломе, я думала о нём. Он слышал мой страх через полгорода. Ты очень громко боишься, сказал он мне тогда, на весь город. Значит, стоило мне закричать, по-настоящему, всем нутром, и он бы услышал. И пришёл бы.

Именно поэтому я молчала.

Я дышала медленно, считала камни в кладке, перебирала в уме опись каменоломни и держала свой страх на коротком поводке, как злую собаку. Инквизиция ждала вовсе не моего признания. Признание им было ни к чему, дело и без него сложилось гладко. Они ждали его. Ослабленного, истощённого маскировкой, в здании, где каждый камень стен пропитан их молитвами. Лучшей ловушки на Повелителя нельзя было и придумать, и приманкой в этой ловушке была я.

Обойдутся.

На третье утро мне велели привести себя в порядок. Суд был назначен на полдень.

* * *

Зал инквизиционного суда я помнила.

Другой зал, в прошлой жизни всё было в императорской судебной палате, но устроено одинаково. Высокие окна под потолком, свет столбами в пыльном воздухе, тёмное дерево скамей. Помост для судей. Загородка для обвиняемой. Народу набилось столько, что стражникам приходилось осаживать задних, и по залу висел тот особенный гул, который толпа издаёт в предвкушении.

Я стояла в загородке в сером платье без пояса и с обнажённым до локтя левым предплечьем. Метку полагалось видеть всем. Она и была видна, тёмный полумесяц на белой коже, и на неё смотрели, вытягивая шеи, и шёпот полз по скамьям, как сквозняк.

Кардины в зале не было. Я искала её глазами по первым рядам, где сидела знать, дважды прошла ряд за рядом и не нашла ни серо-голубого платья, ни герцогского золотого сокола. Безутешная мачеха не пришла на суд над падчерицей, и брат её не пришёл, и это сказало мне о сегодняшнем дне больше, чем весь извет.

Судей было трое, все в чёрном. Читал средний, тот же тихий, бесцветный, с лицом сельского лекаря. Извет. Опись примет. Показания слуги, пожелавшего остаться неназванным. Показания управляющего купальнями о золоте старинной чеканки. Заключение о метке, писанное по итогам осмотра.

Слушала я вполуха. Я знала этот путь наизусть, каждый его поворот, и знала, куда он ведёт. Странным было другое. Страх, который я ждала, всё не приходил. Вместо него внутри стояла усталая, звенящая ясность, и в этой ясности я разглядывала зал, лица, столбы света и думала о том, что в этот раз у Кардины не получится задуманное, но судить меня все равно будут. За дар пустоты, который отец скрывал с момента моего рождения.